В польской столице на официальной церемонии по случаю 80-й годовщины восстания в варшавском гетто старый еврей сказал неудобную правду.
В присутствии польской политической элиты во главе с президентом Анджеем Дудой узник еврейского гетто Мариян Турский (Моше Турбович) заявил с трибуны:
«Такие, как они, пережили несколько дней неимоверных мук и унижений. Они пострадали от немцев и от сотрудничавших с ними украинцев и литовцев. За глоток воды приходилось платить часами или сотнями злотых.
Я попал в Освенцим и пережил два марша смерти.
Свободу мне принесла Советская армия, в которой большинство составляли русские. Моя благодарность тем, кто освободил меня из немецких лагерей, будет сопровождать меня до последнего дня моей жизни…»
Как отмечает корреспондент EADaily , в польском сегменте соцсетей эту видеозапись уже начали ограничивать, мотивируя «возможной фальсификацией исторических фактов».
Upd. Полная речь #comment_271559416
10 октября 1941г. обыкновенный советский солдат Степан Крутов написал в плену прощальную записку (найдена вяземскими поисковиками):
«Дорогие люди, соотечественники.. Не забывайте нас. Мы, что могли бороться, боролись с фашистским псом. Ну вот, пришёл конец, нас захватили в плен раненных. Истекаем кровью, и морят голодом, издеваются над нами, гонят нас насильно в Починки. А (что) дальше будет, не знаем. Много народу уже поумирало от голода. Кто найдёт эту записку, пускай её передаст в любые органы власти, в сельсовет или в колхоз, или в архив. Может быть, останутся люди живы кто-нибудь на родной земле. Не может быть, чтобы эти гады всех перебили. Кто после нас будет живой, пускай помнят, что люди боролись за свою Родину, любили её как мать. Мы непобедимы!»
На фото мой дед, Жуков Григорий Варфоломеевич, воевавший в 49-й тяжёлой миномётной бригаде. Эту фотографию он прислал с фронта 80 лет назад своему трехлетнему сыну, ещё не зная, суждено ли вернуться домой, и когда это случится. У деда военная судьба сложилась удачно, он пришёл домой с медалью За боевые заслуги, с ранением. Долгие годы был учителем, позднее директором в сельской школе. До сих пор помню, как уважительно обращались к нему односельчане. Давно нет в живых ни деда, ни моего отца, которому было адресовано фото, но осталась память и чувство сопричастности. Поздравляю с праздником всех, к нему причастных!
Почти никто не знает про мужество, жизнь и подвиг Леонида Белоусова. Он и в советское время был, к сожалению, малоизвестен. Его жизнь и подвиг находился как бы «в тени» другого легендарного Героя Советского Союза Алексея Маресьева.
Леонид был отличным, мужественным лётчиком. В 1938 году он поднял свою «чайку» (истребитель И-153) на перехват нарушителя воздушной границы СССР. Во время полёта погода резко испортилась, поднялась страшная метель. Белоусов не захотел покидать свой истребитель и попытался посадить самолёт «вслепую». При посадке произошла авария, и самолёт загорелся. Товарищи с трудом вытащили Белоусова из кабины пылавшего истребителя. Он получил ужасные ожоги головы, лица, глаз. Госпиталь. 32 пластические операции на лице перенёс Леонид Георгиевич»…
Врач срезал у него кусочек кожи с плеча, или ключицы и пересаживал на очищенный от сгоревшей кожи участок лица. Потом 12 часов Леонид держал палец на этом месте. Чтобы кожа прижилась, нужна была температура 36,6 в этом месте. Иначе – возможно отторжение. И так 32 раза! Свою кожу срезают со спины и – на лицо. Всё без наркоза, терпи, истребитель!
Муки адовы он перенёс. Веки у него сгорели почти полностью. Их ведь не восстановишь кожей со спины… С тех пор Леонид спал с открытыми глазами. Больше всего он боялся, что ослепнет и не сможет больше летать. Врачи долго не разрешали снимать ему повязку с глаз. Однажды Леонид не выдержал и сорвал её сам. И – закричал от радости. Он видел!!! А значит, смог вернуться в строй.
С началом Великой Отечественной – Белоусов командир эскадрильи на Ханко. Друзья в шутку за глаза называли его «несгораемый». Затем – воевал в 13 ИАП. Этот полк прикрывал «Дорогу жизни» в осаждённый Ленинград. В декабре 1941 года в воздушном бою он был ранен, к тому же отморозил раненые, потерявшие чувствительность ноги, пока сажал самолёт. Врач поставил диагноз: спонтанная гангрена. «Я вернусь!» - пообещал он своим боевым друзьям, когда У-2 увозил его в тыл… Ему пришлось ампутировать сначала правую, а затем и левую ногу, причём правую выше колена. В 32 года Леонид стал инвалидом 1-й группы, без обеих ног и даже без лица… Многие – спивались и погибали и от меньших увечий...
Белоусов же мечтал только об одном: вернуться в строй, ЛЕТАТЬ, БИТЬ ненавистного врага. Ему помогли достать хорошие протезы «подарок Рузвельта», которые он сам усовершенствовал и за счет долгих изнурительных и мучительных тренировок научился ходить: сначала на костылях, а затем только с палочкой. На это ушло больше года. Наконец, он почувствовал, что сможет летать. Осталось убедить в этом своих врачей. Осень 1943 год. Тогда дать разрешение безногому летать, было для врачей – немыслимым делом!
Белоусов добился того, чтобы его судьбу решала военно-врачебная комиссия (ВВК) под руководством главного хирурга Балтийского флота легендарного И.И. Джанелидзе. «Ни о каких полётах – не может быть и речи, товарищ майор!» - строго сообщил Белоусову Джанелидзе. И тогда Леонид быстро обошел длинный стол, за которым заседали члены ВВК, распахнул створки балконных дверей. И спрыгнул со второго этажа прямо в холодную воду пруда! Переплыв пруд, он выбрался на берег и снова зашел в здание, где сидела потрясённая комиссия. «Вот вы – все здоровые, а я – больной, инвалид. Пусть кто-нибудь из вас сделает то, что сейчас сделал я!!!» - бросил он врачам.
Взволнованный до глубины души Джанелидзе, не говоря ни слова, схватил медицинскую книжку Белоусова и написал в ней свою резолюцию: «ЛЕТАЙ, ОРЁЛ!!!». После чего вышел из-за стола, обнял и расцеловал мокрого лётчика. Путь в небо для него был открыт. Всего Белоусов совершил более 300 боевых вылетов и сбил 7 вражеских самолётов, в том числе - 2, летая без ног. Скончался Леонид Георгиевич в мае 1998 году в возрасте 89 лет.
Пришло тут на выходных сообщение в чат класса, что в честь 80-летия окончания Сталинградской битвы весь поток восьмиклассников в парадной форме идет смотреть фильм "Сталинград" с последующим его обсуждением. Я похохотала над парадной формой, которую так ненавидит мой сын, а сын, поддержав шутку, юморнул, мол, надеюсь, это не тот фильм, на который Бэд обзор делал.
А мне вот стало не смешно. Я не смотрела тот обзор Бэда, но вспомнила, что таки-да, наши нынешние что-то там сняли про Сталинград. И даже вспомнила оживленные срачи на эту тему в интернете.
Сообщение в чате пришло в воскресенье. В понедельник я отправила дитё в школу с напутствием узнать точно, какой фильм они будут смотреть (беспокойно мне стало после слов ребёнка). Сама же, по рекомендации сына, пошла на канал Бэда.
Ох ё...
Потом в отзывы на фильм... Да ладно, ё, серьёзно такое сняли?
Потом в сам фильм зашла... Да ну, блин!
Посмеялась, поматерилась сама себе...
А потом получила днём от сына:
А потом меня порвало.
Государство, впервые на моей сорокалетней памяти (да, мне везло) озаботилось патриотическим воспитанием детей. И начало это с Бондарчуковского высера 2013 года? А Бондарчуковская классика 1975 года уже не актуальна? Настоящий фильм против очередного шедеффра современного кинематографа? Не тот там Бондарчук был, не с модной бородкой?
Вести детей на низкопробный фильмец, обласканный парой кинонаград среди своих и сомнительными рейтингами, забыв про фильм по реальным событиям, который имел международные награды и прошёл проверку временем в своей стране? Это патриотизм?
Меня корёжило как беса от ладана от мысли, что моего сына поведут на "шедевр" Феди, а не, например, на замечательное одноименное творение Озерова 1989г.
Я не додумалась сфотографировать чистовик, отданный моим сыном классной руководительнице, но у меня остался мятый черновик:
В чистовике я исправила "не даю своего согласия на посещение моим сыном" на "запрещаю вести моего сына". Ну и остальное откорректировала в окончаниях, добавив пару эпитетов в тему.
В случае конфронтации попросила ребёнка сообщить о моей готовности обсудить фильм про Сталинград 2013 года с классным руководителем, директором школы и Департаментом образования.
Не пришлось. Мой сын сам аргументировал перед классруком наше семейное категорическое непринятие данного урока патриотизма. Ему разрешили не посещать мероприятие.
Мы с сыном завтра вместо "Сталинграда" 2013 года смотрим "Они сражались за Родину". Я ему раньше этот фильм не показывала, для меня он очень тяжёлый. Но сын видел "В бой идут одни старики", "А зори здесь тихие", сам, без меня посмотрел "Иди и смотри". Мы с ним не к датам, а по настроению смотрим документальные хроники, читаем Симонова и Твардовского. Мы помним рассказы моей бабушки, которая встретила войну в десять лет и помним её маленькую деревню, в которую так и не вернулись мужчины. Для нас с сыном за каждой надписью "Неизвестный" похоронены мои шесть прадедов. Минута молчания на девятое мая - за них, за тех наших, у которых даже могил с именем нет. У нас в семье из того поколения никто не вернулся и никто не похоронен родными.
А современность пихает нам Федин "Сталинград" с идиотами по обе стороны кровавого противостояния.
Это - не воспитание. Даже для меня, у которой отобрали пионеров, сказав, что всё это было ошибкой, и получившей джинсы и жвачку в утешение. Я всё ещё хожу в джинсах, но я ещё и уважаю прошлое. Вне политики и идеологии, я безгранично уважаю простых людей, которые так и не вернулись к своим семьям, которые верили в иное, жили по-своему и умерли за будущее. Будущее, которое показывает их ... вообще никак. Слоумо-картинкой. Эффектно смотрится? Норм! Спасибо за Нику! Чмок вас в попку.
Государство взялось нести детям патриотизм. Ну лады.
Прослушивание гимна и поднятие флага раз в неделю? Хорошо. В мои школьные годы у меня не было ни флага, ни гимна. Пусть хоть нынешние дети это узнают, может, это не во вред.
Разговоры о важном? Нам с сыном повезло, в его школе полезное говорят: интернет-безопасность, правила поведения в коллективе, разъяснение причин государственных праздников, знакомство с национальным разнообразием страны. По делу, не спорю.
Но изучение столь значимого события как Сталинградская битва по ознакомлению с "творчеством" Феди? Ну неее...
Извините, даже у меня, тёти 83-го года выпуска, не смотря ни на что, остались в памяти и бабушка в Сибири с десяти лет на пашне, и её младшая сестра, умершая от голода, потому что всё для фронта, и мой двоюродный дядька с другой стороны родителей, в пять лет носивший припасы партизанам под Брянском, и те шестеро прадедов, которые где-то там, под Москвой, под Минском, под Берлином - неизвестные, не дошедшие до победы.
И я не позволю государству в изучении Великой Отечественной Войны давать моему ребёнку дешёвый экшен взамен памяти. Мы с ним будем смотреть настоящие свидетельства, читать, обсуждать. И идите в жопу. Поднятие триколлора и пение красивых слов - не патриотизм, если за ними ничего нет, кроме грязной картинки на экране за счёт бюджета.
Не плюйте в собственное прошлое, каким бы оно не было.
Простите, ооочень бомбануло от ситуации.
Антонина Михайловна — ветеран Великой Отечественной войны. В 1943 году ушла добровольцем на фронт. В 21 год хрупкая девушка водила огромный грузовик, обеспечивая фронтовую логистику.
Давайте поздравим Антонину Михайловну!
В марте 1943 года 12-летний Сашка Колесников сразу же после уроков рванул «зайцем» на фронт. Всю дорогу он ехал в вагоне с сеном. Когда уже была слышна артиллерийская канонада, ему повстречался танкист Егоров, возвращавшийся после ранения в полк. Танкист пожалел мальчишку и привез его в свою часть. Комполка увидев Сашку, распорядился покормить пацана, и с оказией, отправить обратно в Москву.
Рано утром случился немецкий авианалет, мальчика грустно бредущего с сержантом Егоровым к грузовой машине взрывной волной отбросило в глубокую воронку. Зенитчики завалили немецкий «Юнкерс» и вскоре на Сашку приземлился немецкий летчик, выпрыгнувший из горящей машины на парашюте.
Фриц быстро обрезал стропы и достал пистолет. Сашка бросил ему в лицо горсть песка и тот, чертыхаясь, сталь палить вслепую. На помощь пришел Егоров, он выбил у летчика пистолет, но немец схватил его своими и мощными руками за горло и опрокинул навзничь. Теперь уже Сашке пришлось спасать Егорова. Найдя рядом с воронкой булыжник, мальчишка ударил им немца по кумполу.
Егоров доложил комполка, что в плен немецкого летчика взял Сашка.
Так в 12 лет Александр Александрович Колесников стал сыном 50-го полка, 11 танкового корпуса. За бой с немецким летчиком он получил медаль «За отвагу».
Вскоре храброго паренька под свое крыло взяли разведчики. После того как под видом сельского паренька он дважды сходил один за линию фронта, в полку его стали уважительно называть Сан Санычем.
В июне 1944 года когда Ставка готовила белорусскую наступательную операцию «Багратион», Сан Саныча вызвал командир полка. Комполка и незнакомый полковник из «Разведывательного управления» 1-го Белорусского фронта, рассказали, что где-то под Минском немцы отгрохали себе «невидимый» железнодорожный перевалочный пункт. Наши летчики не смогли его обнаружить, а три разведгруппы, отправленные на поиски с интервалом в две недели, больше на связь не выходили. Перед Сан Санычем поставили задачу найти секретную железную дорогу немцев и их замаскированную сортировочную базу.
Сашке повезло, он без особых проблем нашел немецкую базу, железнодорожные пути и сортировочную станцию. Не мудрено, что летчики не могли ее обнаружить с воздуха, поскольку пути, площадки под разгрузку и ангары были добротно укрыты натянутыми поверху маскировочными сетями. Через каждые 300 метров ходили парные патрули.
Ночью юному разведчику пришлось полазить по деревьям, и развесить на их макушках белые ленты, обозначив квадрат для наших бомбардировщиков. Рано утром Сан Саныч увидел над головой истребитель Ла-5, который заметив его метки покачал крыльями, что означало: «Район бомбометания определен, уходи к линии фронта».
Через час Сан Саныч услышал мощные взрывы, секретная железнодорожная станция была уничтожена.
Спустя сутки он встретился с разведчиками из своего полка, перед которыми командование поставило задачу уничтожить железнодорожный мост. Парни четвертые сутки, лежали у цели и не знали, как обойти тройную линию охранения окружающую объект.
Когда на мосту сошлись два встречных немецких эшелона Сашка внезапно схватил взрывчатку и пригибаясь побежал к цели. Незамеченным он запрыгнул на сцепку между вагонами и на ходу поджег бикфордов шнур. Разведчик кинул взрывчатку на шпалы, досчитал до 5, рванул к мостовому пролету и бросился в воду.
Охрана открыла по нему огонь, но вскоре раздался сильный взрыв. В одном из поездов стали рваться снаряды, которые и обрушили мост.
Сан Саныча выловил немецкий патрульный катер. Немцы допрашивали мальчика в небольшом домике фельджандармерии стоящем на берегу. Фашисты были настолько озлоблены потерей моста и двух эшелонов с живой силой и боеприпасами, что распяли разведчика на деревянной стене, вбив в его руки и ноги стомиллиметровые гвозди.
Сан Саныча спасли разведчики. Перебив немцев и завернув героя в плащ палатку, они ушли в лес. На пути к линии фронта группа напоролась на засаду, все бойцы погибли, а Сан Саныча через трое суток нашли наши солдаты, перешедшие в наступление.
После пяти месяцев лечения в новосибирском госпитале разведчик Колесников сбежал на фронт.
В полку за подвиг с мостом Сан Санычу вручили орден Славы III степени.
В конце войны Сан Саныч стал танкистом, 16 апреля 1945 года он подбил «Тигр», а через две недели его тридцатьчетверку поджег фаустпатроном немецкий паренек из гитлерюгенда. Экипаж погиб и только Сашке каким-то чудом удалось покинуть горящую машину. В госпитальной палате он очнулся только 8 мая.
Летом 1945 года Александр Александрович Колесников, награжденный двумя орденами и 5 медалями, вернулся с фронта в отчий дом.
В 1968 году на советские экраны вышел художественный фильм о его фронтовых подвигах: «Это было в разведке».
Она наливает мне в чашку душистый-предушистый чай и рассказывает:
- ...ну вот, а когда немцы подошли уже близко к Минску, прибежала наша соседка и закричала: "Нужно уходить, Берта Ароновна! Немцы вот-вот уже войдут в город!" Мама моя, как раз кормившая грудью младшего пятимесячного Лёву, сказала соседке: "Куда же я побегу с четырьмя детьми-то? Да и мужа мне нужно из командировки дождаться. Он приедет, а нас нет. Где же он потом будет искать нас?"
Но решили всё-таки уходить. Соседкин аргумент победил: "Ты хочешь, чтобы он вернулся из командировки и застал тебя с детьми в виде трупов? А после войны он вас всё равно найдёт."
Мама взяла маленького Лёвочку на руки, а мы все побежали за ней гуськом по пыльной дороге. Очень много людей там было: все бежали от немцев. Немецкие самолёты периодически бомбили нас, помню, как кто-то кричал и просил женщин снять с головы белые платки: платки эти для самолётов были всё равно, что мишени.
А потом дорога вдруг раздвоилась. И никто не знал, куда бежать: направо или налево. Мама решила бежать направо и этим спасла нам всем жизнь: потом мы узнали, что все, кто побежал налево, попали прямо в лапы немцев и были убиты.
И вот бежим мы по этой дороге дальше. Лёвочка вцепился маме в большую пуговицу на пальто: мама надела пальто с огромной каракулевой пуговицей на животе, несмотря на то, что стояла несусветная жара- 27 июня 1941г. Она говорила, что Лёве будет за что держаться. И вот держится Лёвка за эту мамину пуговицу, а мы, старший двенадцатилетний брат Лёня, трёхлетняя Кларочка и я, все бежим следом, хватаясь за полы маминого пальто.
Очень скоро у меня, тогда пятилетней девочки, устали ноги, я остановилась и заплакала. И мама заплакала, присела, обняла меня и зашептала мне в ухо пересохшими губами: "Нельзя нам, Славочка, останавливаться, никак нельзя. Надо идти-бежать через "не могу". А я реву и ни в какую не двигаюсь с места даже.
И вдруг мы видим, едет грузовик. В кабине рядом с водителем сидит какая-то важная дама в модной шляпке и с ярко-красной помадой. А в кузове грузовика- мебель, красивая такая, дорогущая мебель. Много мебели, целая гора: вот-вот за борта машины вывалится. Дама брезгливо показала в окно моей маме: "Давай, мол, убирайся с дороги, не видишь, что ли, у меня мебель!"
Мама было покорно начала отходить на обочину и нас отводить, чтобы не мешать, значит, даме мебель спасать, а грузовик вдруг возьми да остановись.
Водитель выскочил из кабины и давай эту мебель прямо на дорогу выбрасывать и кричит моей маме: "Жиночка, погоди, я тебя сейчас с детками твоими в кузов посажу!" А дамочка из кабины как заорёт: "Ты что делаешь, негодяй?! Да я мужу скажу, он тебя под трибунал отдаст, он тебя расстреляет за нарушение приказа!"
А водитель к ней подбежал, схватил её за воротник и говорит ей: "Заткнись ты, сволочь, ты же не понимаешь, что если я их тут на этой дороге оставлю, они мне до конца моих дней сниться будут! Вот довезу их до безопасного места, а потом можешь стрелять меня и вешать, тварь ты поганая!" Дамочка тут же заткнулась, а водитель нас всех с мамой забросил в кузов, а потом ещё несколько женщин с детьми, и мы поехали.
Доехали благополучно до Могилёва, он нас высадил и уехал с дамочкой той. Потом была эвакуация. А потом папа нас нашёл в эвакуации. А потом война закончилась, а мама всё горевала, что она даже имени того водителя не спросила, чтобы найти его после войны и поблагодарить. Я вот что думаю, Оксаночка, водителя того в живых-то уж нет, как и мамы моей, но вдруг он рассказывал историю эту своим детям или внукам? Вот если вы напишeте про него на этом своём интернете, вдруг его дети или внуки это прочтут? Мне так важно, чтобы они знали, что мы до сих пор помним о нём и никогда не перестанем благодарить его в своём сердце... Напишите, Оксаночка, не сочтите за труд. Интернет, он ведь такой всемогущий, а вдруг..."
А и правда, написала вот и публикую тут непридуманную историю эту. Вдруг по какой-то космической почте или другими какими неисповедимыми путями господними, водитель тот или его близкие получат весточку- благодарность от покойных ныне Берты Ароновны и Абрама Нахимовича и четверых их ныне здравствующих детей. Точнее, даже пятерых: младшенький Марк уже после войны родился, после того, как муж Берты Ароновны, вернувшись с фронта, нашёл её с детьми в эвакуации здоровыми и невредимыми.
Спасибо тебе, добрый человек-человечище. "Соль земли нашей" про таких людей говорят.
Новицкий вел свой истребитель к аэродрому. Только что кончившийся бой был неудачным. В гигантской карусели, закружившейся в темно-синем небе, он расстрелял почти весь боезапас, долго гнался за вражеским истребителем и в конце концов потерял его среди облаков.
Опомнившись после горячки боя и сориентировавшись, Новицкий увидел, что оторвался от своей эскадрильи, забрался далеко в немецкий тыл, а горючее на исходе. Между тем земля охотилась за ним сплошными залпами зенитных батарей. Новицкий бросил машину в облака; ранее они спрятали от него врага, а теперь помогали ему.
В баках остался только небольшой запас горючего, который полагалось иметь по уставу сверх полетной нормы на такой именно случай, какой приключился сегодня с Новицким. Поэтому летчик торопился на аэродром, заранее представляя себе разнос, которым его встретит полковник. Добро бы потерял своих какой-нибудь молодой летчик, но ведь Новицкий был известен как опытный истребитель, на фюзеляже его самолета были нарисованы восемь звездочек, по числу сбитых вражеских машин, на груди Новицкого было три ордена.
Он летел в облаках на высоте две тысячи триста метров, тщательно следя за тем, чтобы не высовываться из белого пушистого покрова, который окутывал машину, словно вата. Одиночный самолет, израсходовавший боеприпасы и горючее, - он был сейчас очень легкой добычей для врага, а Новицкий считал, что умирать ему рано.
Внезапно машина выскользнула из облаков, и Новицкий увидел под собой исполосованную грейдерными и шоссейными дорогами землю, села с невысокими церквами, черные тени улиц, идущих с запада на восток, и белые полосы тех улиц, что пересекали городок с севера на юг. Был полдень, далеко на юго-западе виднелся сквозь бледно-голубую дымку город. Летчик подумал, что сейчас этот пейзаж похож на исчерканную руками ребенка картинку. Вдруг Новицкий увидел чуть правее словно выпавшие из отвесной белой стены облаков немецкие самолеты. Они находились со стороны Новицкого под солнцем и потому не могли сразу увидеть одинокий советский истребитель. Новицкий насчитал восемь вражеских машин: пять бомбардировщиков и три истребителя.
Первым его движением было заложить глубокий вираж влево и снова скрыться в облаках. А между тем им уже овладела тревожная мысль, что немцы идут бомбить ту переправу, на защиту которой наши летчики и вылетели сегодня утром. Должно быть, это была вторая группа, которая должна прорваться к переправе, пока первая будет связывать истребителей. И в тот же момент, все еще держа руку на штурвале для ухода, как ему хотелось сделать вначале, Новицкий отрывисто сообщил по радио:
- Земля, земля! Самолеты в районе 11, квадрат А, пять - три, иду в атаку. Комар.
Машинально он взглянул на часы, было двенадцать ноль четыре, затем он бросил свою машину со стороны солнца прямо - в центр клинообразного построения немецких бомбардировщиков, не обращая внимания на истребителей, которые шли чуть выше и впереди охраняемого ими отряда.
Столь стремителен и дерзок был удар этого одиночного самолета, что немцы ничего не успели сообразить, как строй бомбардировщиков оказался нарушенным; атакованный Новицким флагманский корабль вильнул вниз, правый мотор его, пробитый последним снарядом из пушки Новицкого, отказал, самолет никак не мог выправить крена. А Новицкий уже выскочил из строя и круто развернул машину вверх; скорость нападения помогла ему взмыть на мертвой петле, и он снова оказался позади немецкого отряда.
Он не помнил, когда отодвинул закрывавший его фонарь, хотя это и противоречило уставу. Он хотел сейчас как можно больше видимости; и, вращая головой во все стороны, так, что болела шея, он заметил, как истребители противника, оправившись от изумления, мчались теперь за ним.
Резким броском он загнал снова свою машину в центр немецкого строя: так истребители не могли стрелять по нему, боясь попасть в свои бомбардировщики, а Новицкий атаковал вторую машину. И когда он ясно увидел испуганное лицо стрелка-радиста, увидел широкую струю трассирующих снарядов из его пушки, прошедшую прямо под ним, Новицкий с яростью почувствовал, что его вооружение молчит, хотя он нажал гашетку до боли в пальцах. Он прошел так близко над немецкой машиной, что чуть не задел ее. Немец отвернул от сумасшедшего истребителя и уводил машину назад.
В наушниках Новицкого пищали тревожные сигналы немецких раций, строй самолетов окончательно разрушился, далеко внизу рвались сбрасываемые немцами для облегчения бегства бомбы, и только истребители продолжали атаку на одинокого летчика. Град ударов простучал по заднему броневому щитку, по правой плоскости. На мгновение вспыхнуло пламя от зажигательной пули, но летчик пошел в штопор, отрываясь от немцев, и пламя сдуло сильным ударом воздуха.
На одну секунду Новицкий потерял немцев. Когда он снова пошел в горку, он увидел, что две машины беспорядочно бежали на запад, истребители догоняли его, а три бомбардировщика, прячась в солнечных лучах, летят дальше, стремясь к переправе. Новицкий прикусил губы, он почувствовал соленый вкус крови, выругался и бросился за этими машинами, вихляя в воздухе, чтобы укрыться от плотного огня истребителей. В яростном напряжении он повернул голову назад и увидел на своем следу два истребителя, третий летел сбоку, стремясь перехватить его. Новицкий взмыл еще выше и вдруг услышал, как захлебнулся мотор. При подъеме бензин не подавался с той равномерностью, которая нужна мотору: его было совсем мало.
И внезапно вся ярость схлынула. Летчик вдруг почувствовал себя совершенно спокойно. В то же время ясно и отчетливо представил он себе последнюю атаку. И, не обращая больше внимания на истребителей, как будто их не было там, позади, он ринулся сверху на тройку бомбардировщиков, стремясь только к одному - настичь их, ворваться в их строй. Мелькнул один из истребителей, тот, что был сбоку, полил его зеленой струей пуль, заблестели стекла разбитых приборов.
Новицкий машинально стер кровь с лица. Немец исчез, заходя для новой атаки. В этот момент Новицкий достиг строя бомбардировщиков, прошел сквозь кинжальные струи огня хвостового вооружения их, удивился тому, что самолет еще управляется, хотя его трясло, словно в лихорадке, от попадания пушечного снаряда, тщательно прицелился всем телом самолета в головную машину, сощурил глаза до того, что они превратились в щелки. Теперь он видел из всего мира, земли и неба только маленький кусочек левой плоскости вражеского самолета, еще раз форсировал мотор, выжимая из него последние силы, и вдруг ударил пропеллером по этой ненавистной плоскости с изображением хвостатой свастики, как будто бил кулаком в лицо врага.
Он почувствовал удар только по сотрясению своего самолета да еще по тому, как резко взвыл мотор. В тот же миг немецкий истребитель настиг его. Серия пушечных снарядов прошла по самолету, вспыхнул мотор; пламя, багровое и огромное, с большим черным языком дыма, оторвалось на мгновение, потом плотно присосалось к машине, обжигая лицо летчика.
Александр Александрович Новицкий, летчик-истребитель, прожил двадцать пять лет. Все в своей жизни он делал хорошо. Всегда он хотел быть первым во всем. Так он стал первым токарем на заводе, первым из сверстников поступил в рабочий аэроклуб, первым пошел в истребители, как только была объявлена война.
В родном городе Саратове вспомнят о нем с сожалением девушки, которым он говорил ласковые слова, - жаль, что не успел выбрать из них одну, жениться, завести себе сына. Вспомнят ребята с завода, многие из них сейчас сражаются на фронте, может быть, и до них дойдет весть о нем. Вспомнят коммунисты, которых он вовлек в партию, когда стал парторгом отряда, молодые летчики, которых он учил жить для борьбы, - он был веселым человеком, добрым другом, его уход из жизни будет заметен.
Он висел на ремнях среди огня и дыма, пытаясь еще раз выровнять свой самолет. Он хотел чуда. Не просто жизни, но чтобы жила и его машина. И чудо произошло. Горящий самолет, превратившийся в факел с длинным хвостом из дыма, вдруг еще раз послушался его рук. Новицкий увидел небо и землю, увидел далеко внизу спасающиеся машины, увидел кружащиеся над ним истребители врага, они ожидали его смерти.
Что ж, теперь он согласен умереть! Среди поломанного сада догорает сбитый им враг, в воздухе висит только один парашют, остальные немцы не успели выскочить из самолета. Бегут чуть заметные фигурки солдат. Рядом река и переправа, которая будет работать, как и раньше. Бьют советские зенитки, пытаясь отрезать горящий самолет Новицкого от преследователей. Он согласен умереть, но не так дешево, как хочется немцам. Истребители ждут, что он выбросится с парашютом, они хотят расстрелять его в воздухе. Не выйдет! Он привык все делать хорошо, так же он и умрет!
Немцы не поняли, что произошло с горящим самолетом: он вдруг вышел из беспорядочного падения, перешел в крутое пике и ринулся вниз, подобно страшной комете. Летчик бомбардировщика, уходившего от зенитного огня, не услышал радиосигналов с истребителей, а может быть, не успел отвернуть тяжелую машину. Новицкий увидел на одно мгновение сквозь хлещущее пламя громоздкие очертания немецкого бомбардировщика. Новицкий, полный гнева и мести, будто слился со своим умирающим самолетом. Гигантская комета как бы промелькнула в небе и вдруг ударила в тяжелую немецкую машину. Все перемешалось, посыпались обломки, как будто чья-то рука опрокинула с неба мусорную корзину. Истребитель, разваливаясь на куски, падал быстрее изломанного бомбардировщика.
Новицкий, оглушенный последним ударом, очнулся еще раз. Он ничего не видел в вихре пламени. Но он все делал хорошо и помнил об этом. Прижатый к сиденью силой инерции, он еще сумел расстегнуть ремни. Трудно было понять, где верх, где низ самолета. И все-таки он ощупью подтянулся к разломанному борту. Обожженные руки не слушались, но сила воли была сильнее ощущения боли.
Он перевалился за борт, вдруг окунулся в тишину падения, ощутил холодный ветер на обожженном лице, с трудом приоткрыл глаза. Пальцы его судорожно вцепились в кольцо парашюта, но он заставил себя лететь свободным падением. Немцы были все еще рядом, теперь он услышал угрожающий рев их моторов, рядом летели обломки двух самолетов, со свистом рассекая воздух. Когда он восстановил способность видеть, пламя было сбито с него, земля находилась где-то сбоку, он падал штопором, немцы стреляли в его беззащитное тело, но пули прошли где-то в стороне. И когда он увидел близкие земные предметы, телеграфные столбы, отдельных людей, животных, он открыл парашют…
Новицкий очнулся в санитарной машине. Машинально поднял руку и взглянул на часы. Они остановились, разбившись при ударе о землю. Было на них двенадцать ноль шесть. Бой продолжался сто двадцать секунд.
Николай Асанов, «Сто двадцать секунд»Я видел, как люди возвращались из боя совершенно неузнаваемыми. Видел, как седели за одну ночь. Раньше я думал, что это просто литературный прием, оказалось — нет. Это прием войны…
Я помню свой первый бой, в котором из нас, сорока двух человек, осталось в живых четырнадцать. Я ясно вижу, как падал, убитый наповал, мой друг Алик Рафаевич. Он учился во ВГИКе, хотел стать кинооператором, но не стал…
Мы бежали недалеко друг от друга и перекликались — проверяли, живы ли. И вдруг:
— То-о-о-ли-ик!
Обернулся. Алик падает…
Рядом кто-то кричал:
— Чего уставился? Беги со всеми, а то и самому достанется, если на месте-то…
Я бежал, не помня себя, а в голове стучало: нет Алика, нет Алика… Помню эту первую потерю как сейчас…
Из оставшихся в живых сформировали новый полк — и в те же места. Грохот такой стоял, что порой сам себя не слышал.
А однажды утром была абсолютная тишина, и в ней неожиданно:
— Ку-ка-ре-ку-у!..
Петух какой-то по старой привычке начинал день. Было удивительно, как только он выжил в этом огне. Значит, жизнь продолжается…
А потом тишину разорвал рев танков. И снова бой.
И снова нас с кем-то соединили, и снова — огненная коловерть… Командиром нашего взвода назначили совсем молоденького, только что из военшколы, лейтенанта. Еще вчера он отдавал команды высоким, от юношеского смущения срывающимся голосом, а сегодня… я увидел его лежащим с запрокинутой головой и остановившимся взглядом.
Я видел, как люди возвращались из боя совершенно неузнаваемыми. Видел, как седели за одну ночь. Раньше я думал, что это просто литературный прием, оказалось — нет. Это прием войны…
Но там же я видел и познал другое. Огромную силу духа, предельную самоотверженность, великую солдатскую дружбу. Человек испытывался по самому большому счету, шел жесточайший отбор, и для фронтовика немыслимо было не поделиться с товарищем последним куском, последним куревом. Может быть, это мелочи, но как передать то святое чувство братства — не знаю, ведь я актер, а не писатель, мне легче показать, чем сказать.
Говорят, человек ко всему привыкает. Я не уверен в этом. Привыкнуть к ежедневным потерям я так и не смог. И время не смягчает все это в памяти…
…Мы все очень надеялись на тот бой. Верили, что сможем выполнить приказ командования: продвинуться в харьковском направлении на пять километров и закрепиться на занятых рубежах.
Мороз стоял лютый. Перед атакой зашли в блиндаж погреться.
Вдруг — взрыв! И дальше — ничего не помню…
Очнулся в госпитале. Три ранения, контузия. Уже в госпитале узнал, что все, кто был рядом, убиты. Мы были засыпаны землей. Подоспевшие солдаты нас отрыли.
В госпитале меня оперировали, вытащили осколок, а потом отправили санпоездом в другой госпиталь, находящийся в дагестанском городе Буйнакске.
Я из своего фронтового опыта помню госпиталь под Махачкалой, заставленные кроватями длинные коридоры. И громкий, словно пытающийся сдержать неуемную радость голос Лидии Руслановой: «Валенки, валенки…»
Пластинку ставят несколько раз. Мы знаем: это по просьбе бойца, который сейчас на операции. Ему надо было срочно ампутировать ногу, а в госпитале не осталось анестезирующих средств. Он согласился на операцию без наркоза, только попросил: поставьте «Валенки»…
Когда меня спрашивают, что мне больше всего запомнилось на войне, я неизменно отвечаю: «Люди».
Есть страшная статистика: из каждой сотни ребят моего поколения, ушедших на фронт, домой возвратились лишь трое… Я так ясно помню тех, кто не вернулся, и для меня слова «за того парня» звучат уж никак не отвлеченно…
После ранения на фронт я вернуться уже не смог. Меня комиссовали подчистую, никакие мои просьбы и протесты не помогли — комиссия признала меня негодным к воинской службе. И я решил поступать в театральный институт. В этом был своего рода вызов врагу: инвалид, пригодный разве что для работы вахтера (я действительно побывал на такой работе), будет артистом. И здесь война вновь страшно напомнила о себе — требовались парни, а их не было… Так что те слезы в фильме «Белорусский вокзал», в квартирке бывшей медсестры, вовсе не кинематографические.
Лично я не стал бы называть войну школой. Пусть лучше человек учится в других учебных заведениях. Но все же там мы научились ценить Жизнь — не только свою, а ту что с большой буквы. Все остальное уже не так важно…
