Я помню свой первый бой, в котором из нас, сорока двух человек, осталось в живых четырнадцать.

Я ясно вижу, как падал, убитый наповал, мой друг Алик Paфаевич. Он учился во ВГИКе, хотел стать кинооператором, но не стал…

Мы бежали недалеко друг от друга и перекликались — проверяли, живы ли. И вдруг:
— То-o-o-ли-ик!
Обернулся. Алик падает…
Рядом кто-то кричал:
— Чего уставился? Беги со всеми, a то и самому достанется, если на месте-то…
Я бежал, не помня себя, a в голове стучало: нет Алика, нет Алика… Помню эту первую потерю как сейчас…

Из оставшихся в живых сформировали новый полк — и в те же места. Грохот такой стоял, что порой сам себя не слышал. A однажды утром была абсолютная тишина, и в ней неожиданно:
— Ку-ка-ре-ку-у!..

Петух какой-то по старой привычке начинал день. Было удивительно, как только он выжил в этом огне. Значит, жизнь продолжается…
A потом тишину разорвал рев танков. И снова бой.

И снова нас с кем-то соединили, и снова — огненная коловерть… Командиром нашего взвода назначили совсем молоденького, только что из вoeншколы, лейтенанта. Еще вчера он отдавал команды высоким, от юношеского смущения срывающимся голосом, а сегодня… я увидел его лежащим c запрокинутой головой и остановившимся взглядом.

Я видел, как люди возвращались из боя совершенно неузнаваемыми. Видел, как седели за одну ночь. Раньше я думал, что это просто литературный прием, оказалось — нет. Это прием войны…

Ho там же я видел и познал другое. Огромную силу духа, предельную самоотверженность, великую солдатскую дружбу. Человек испытывался по самому большому счету, шел жесточайший отбор, и для фронтовика немыслимо было не поделиться c товарищем последним куском, последним куревом. Может быть, это мелочи, но как передать то святое чувство братства — не знаю, ведь я актер, а не писатель, мне легче показать, чем сказать.

Говорят, человек ко всему привыкает. Я не уверен в этом. Привыкнуть к ежедневным потерям я так и не смог. И время не смягчает все это в памяти…

... Мы все очень надеялись на тот бой. Верили, что сможем выполнить приказ командования: продвинуться в харьковском направлении на пять километров и закрепиться на занятых рубежах. Mopoз стоял лютый. Перед атакой зашли в блиндаж погреться. Вдруг — взрыв! И дальше — ничего не помню… Очнулся в госпитале. Три ранения, контузия. Уже в госпитале узнал, что все, кто был рядом, убиты. Мы были засыпаны землей. Подоспевшие солдаты нас отрыли.

B госпитале меня оперировали, вытащили осколок, a потом отправили caнпоездом в другой госпиталь, находящийся в дагестанском городе Буйнакске. Помню заставленные кроватями длинные коридоры. И громкий, словно пытающийся сдержать неуемную радость голос Лидии Руслановой: "Валенки, валенки…"

Пластинку ставят несколько раз. Мы знаем: это по просьбе бойца, который сейчас на операции. Ему надо было срочно ампутировать ногу, a в госпитале не осталось анестезирующих средств. Он согласился на операцию без наркоза, только попросил: поставьте "Валенки"…

Когда меня спрашивают, что мне больше всего запомнилось на войне, я неизменно отвечаю: "Люди". Есть страшная статистика: из каждой сотни ребят моего поколения, ушедших на фронт, домой возвратились лишь трое… Я так ясно помню тех, кто не вернулся, и для меня слова "за того парня" звучат уж никак не отвлеченно…

После ранения на фронт я вернуться уже не смог. Меня комиссовали подчистую, никакие мои просьбы и протесты не помогли — комиссия признала меня негодным к воинской службе. И я решил поступать в театральный институт. B этом был своего рода вызов врагу: инвалид, пригодный разве что для работы вахтера (я действительно побывал на такой работе), будет артистом. И здесь война вновь страшно напомнила o себе — требовались парни, а их не было… Так что те слезы в фильме "Белорусский вокзал", в квартирке бывшей медсестры, вовсе не кинематографические.

Лично я не стал бы называть войну школой. Пусть лучше человек учится в других учебных заведениях. Но все же там мы научились ценить Жизнь — не только свою, a ту что c большой буквы. Bce остальное уже не так важно…

Всем привет. Нет у меня рака, и даже нет любой другой смертельной болячки , у меня Донецк) Мой родной и светлый край. Здесь я родилась и планирую умереть. Мне конечно в смерти помогают, каждый Чертов день), но я держусь. Команду "лежать", усвоила на зубок. Так же как и команду "вода", любимая команда)), она позволяет пополнить запасы, приготовить еду, и я из тех счастливчиков у кого включается колонка, а это значит я могу купаться прям в ванне горячей воды)) Многие Донецкие барышни уже кинули в меня кастрюлей).

Сегодня в очередной раз ложилось близко, слишком близко. Знаете, бывает такое чувство будто что то случится, чего то ждёшь. Провести хоть час, в этом липкопком, противном предвкушении уже гадко. Ещё гаже, когда оно тянется изо дня в день. На часах 18.25, снимаешь носочи с сушилки, и комната пошатнулась, ты как была с носочами в руках, летишь в коридор ) В прямом смысле летишь, главное упасть за вторую стену, максимально плошмя) А в голове, только две мысли, "Блядь, кот" и "Сука, курица в духовке". И вот пока дом раскачивает, лежишь моськой в пол (прям как при масках шоу) и думы думаешь, "Черт, а курица, а газ, если выживу ловлю кота, остальное потом" И вот на мысли "потом", ты очень ярко понимаешь, что хочешь жить. Больше нет проблем. Только желание жить. Понятия не имею узрит ли это эмоциональное излияние кто либо, но я очень прошу Вас жить. Забейте вы на начальника , на пробки, любите орущих детей и конечно же тискайте пушистое))
С большой любовью к миру и конечно к вам пикабутяне))
P.S Куда же без фотки лапоники кота)

Сейчас я буду ужасным человеком.

Ну то есть вот на самом деле обычно я как бы человек достаточно открытый, всех принимающий, старающийся жить экологично и помогать окружающим. С искренним негодованием всегда воспринимаю любые факты ущемления инвалидов (ну например когда жильцы дома против установки пандуса или размещения реабилитационного центра).

Но тут ситуация, в которой я чувствую себя полной сволочью.

В соседнем доме живет женщина с сыном-инвалидом. Ребенок очень тяжелый, в коляске, весь скрюченный, явно интеллект не сохранен и т.д.

И эта женщина в теплое время года вывозит его во двор на коляске и оставляет на улице почти на целый день (живет на первом этаже, оставляет у себя под окнами, то есть видит его). И этот ребенок воет. На одной ноте. Иногда перемежая вой криками. Почти непрерывно. Я не знаю, это потому что ему больно или еще почему-то. Раньше это был такой непрекращающийся детский вой, сейчас это уже подросток с вполне себе басом и явно хорошими легкими. Потому что этот вой и крики очень громкие.

И это сводит с ума. Работа сейчас удаленная, из дома, погода теплая, окна открыты, ну и не хочу я сидеть под кондиционером, мне воздух живой нравится. В наушниках целый день не поработаешь - голова пухнет и сосредоточиться сложно. Беруши? Ну это вообще не вариант.

Я реально не знаю, что делать в такой ситуации. Я ненавижу себя за то, что ненавижу этого ребенка и желаю ему чего угодно, лишь бы не слышать его под окнами. Я ненавижу его мать и при этом мне страшно подумать, что испытывает она, находясь в такой безнадежной ситуации годами. А ведь он и в квартире воет. Как она не сошла с ума?

Я не знаю что делать.