Привет. Хочу поделиться своей кул стори. Нытье, конечно, но зато авторское и без ссылок на телеграм)
Мне 26 лет и детство у меня было не самое радужное. Отец умер, когда мне было около 4 лет. Я его не очень хорошо помню, одно из немногих воспоминаний – это как он избил мою мать до синяков (так, что ей пришлось звонить на работу и отпрашиваться, потому что синяки были на лице и их было не скрыть) и побил меня.
Сразу оговорюсь, чтобы было представление, моя мать – тощая женщина, 50 кг для нее – значит быть ужасно жирной. 1 размер груди – самый максимум, размер одежды – 40-42.
Мой отец был весьма… полным человеком. Около 120-150 кг, судя по фотографиям.
Я пошла фенотипом в отца и его родню. Лицо очень похоже, телосложение эндоморфное, крепкое. Однако на детских фотографиях я выглядела худым ребенком, но с широкими плечами и бедрами. Очень малый рост (на голову меньше сверстников) не улучшал положения, и, пока остальные девочки выглядели как эльфиечки, я была, скорее, дворфом.
За это моя мать гнобила меня всю жизнь, начиная лет с 7. Меня заставляли заниматься спортивной гимнастикой по 4 раза в неделю 2 часа в течение 7 лет. Я множество раз хотела бросить это, плакала, умоляла, пыталась скандалить, сбегать, но не могла однозначно пойти против воли матери.
Как будто этого было мало, меня сажали на разнообразные диеты (напоминаю, ребенка 7-14 лет без каких-либо проблем с весом). С высоты прожитых лет, понимаю, что «диеты» было сложно таковыми назвать и они больше напоминали экзекуции.
Например, после 6 есть нельзя. До тренировки есть нельзя, после тренировки есть нельзя. Это база, которая комбинировалась с другими диетами, которые менялись каждый месяц. Менялись они потому, что я все равно набирала вес, несмотря на все материнские усилия (в 7 лет это возмутительно, конечно).
Каждый раз при объявлении новой диеты мать использовала слово «мы», которое меня страшно злило: теперь МЫ будем кушать только яблочки и кефирчик, теперь МЫ будем кушать только до 12 утра, теперь МЫ будем кушать все без мяса, только овощи и фрукты и т.д. Слово «мы», на мой взгляд, было излишним, ведь мать себе мало в чем отказывала и ела запрещённые продукты на моих глазах. По ее мнению, это было для меня дополнительно мотивацией, типа похудеешь и тоже будешь это есть.
«Диеты» удивляли своей извращенностью, и я чувствовала себя жертвой маньяка, на котором пробуют различные методы издевательств. Я жила практически в постоянном голоде.
Особыми видами издевательств, на мой взгляд, были походы в гости. Когда стол ломится от еды, все вокруг веселятся и едят, а у меня в тарелке яблоко, которое мать купила по дороге. Помню свои ощущения, как будто я лишний человек, на этом празднике худой жизни, и как мне приходилось выходить в туалет, чтобы поплакать.
Из-за тяжелого спорта, у меня постоянно ухудшалось зрение. В мои 14 лет когда мы пришли на очередной поход к офтальмологу, врач поставила вердикт: правый глаз -6, левый глаз -8. Настоятельно рекомендовала бросить тяжелый спорт.
Дальнейшую сцену я запомнила навсегда.
Мать спрашивала, есть ли возможность оставить тренировки, может таблетки прописать или еще что, ведь, цитирую, «без тренировок она разожрется». Врач посмотрела на нее исподлобья и сказала, что если она хочет, чтобы ее ребенок ослеп, то тренировки можно и оставить, конечно.
Я тогда ликовала, ведь меня теперь будет множество свободного времени. О, как же я ошибалась. Мать придумала новый способ удержать меня «чтобы я не разожралась». Теперь, чтобы получить еду (обед или ужин), мне необходимо было сделать n-ное количество приседаний, прыжков на скакалке и упражнений на пресс. Все это веселье продлилось, слава богу, недолго, ровно до момента, когда мне назначили операцию на глаз, и 6-недельный период реабилитации после. Упражнения были забыты.
Все это должно было помочь мне стать невероятно стройной и похожей на мать (спойлер: не получилось). Вместо этого я заработала РПП (расстройство пищевого поведения), из-за которого произошло все ровно наоборот.
Я ненавидела всю свою жизнь, потому что чувствовала, что ничего из того, что происходит, я не контролирую. Я обязана была отлично учиться (потому что «у твоей мамы почти золотая медаль в школе» и «почти красный диплом». Почти, потому что ни медали, ни диплома вообще у моей матери не было). Мне нравилось учиться, и для меня быть отличницей не составляло никакой проблемы.
Никакой похвалы за свою отличную учебу не получила. Ведь если 5 – так и должно быть, это норма. Если 4 – почему не 5? Если 3 – я лишалась компьютера/плеера/телевизора на неделю, и со мной всю неделю обращались сквозь зубы. Если я что-то просила (сладость, новую тетрадь или предмет одежды), то мне недовольно цедили «не заслужила».
Так я усвоила урок, что я обязана делать все идеально, а если случается ошибка, то ко мне будут относиться как к дерьму. Я должна везде побеждать, быть первой, быть лучшей. Все должно быть идеально, по заранее сформированному плану, без единой помарки. Когда моим одноклассникам дарили новые ПК и телефоны, ведь «они закончили год без троек», я тихо охуевала в стороне – для меня это было в новинку, ведь меня даже по голове не гладили за куда большее.
Итак, я должна была идеально учиться, 4 раза в неделю идти на тренировку, 2 раза в неделю – на доп. занятия по английскому. Вечером я делала уроки. Весь мой будний день был расписан по часам, субботу и воскресенье резервировала мать для походов в магазин, генеральной уборки (которая случалась каждую неделю), ну и для уроков.
Пока я не бросила гимнастику в 14 лет, у меня не было друзей. Совсем. После школы, когда девочки собирались вместе дома или погулять, я шла на доп. занятия. Все группки друзей сформировались без меня, ведь у меня просто не было времени.
Мою мать, впрочем, отсутствие друзей совершенно не волновало. Однажды я пожаловалась ей, что у меня нет друзей и мне одиноко. Тогда она сказала: «Ну и что? У меня тоже нет. И вообще, у тебя есть я, ты всегда можешь со мной время провести».
Я росла замкнутой и в постоянном стрессе. В школе я сидела постоянно была одна, дома меня ждал ежедневный прессинг.
Моя мать – человек, который легко выходит из себя. Она не умеет контролировать свои эмоции, очень зависима, как мне казалось, от своего месячного цикла, судя по периодичности ее истерик.
Наверное, из текста выше понятно, что я была довольно беспроблемным ребенком. Училась хорошо, с дурными компаниями не шаталась, делала все, чего моей матери хотелось, и не могла пойти ей поперек, потому что обладала весьма слабой волей и просто не могла поступить по-своему. Но этого было недостаточно.
Случайная плохая оценка, неправильно брошенное слово, вовремя не освобожденный компьютер, опоздание на тренировку – жестоко наказывались. Любая попытка сопротивления – жестоко пресекалась. Под словом «жестоко» я подразумеваю унижения (особенно любимыми были слова «свинья» и «сука»), истерики (крики и передразнивания), избиения (ремни, веники, кулаки – все шло под руку. Однажды она так сильно ударила меня по руке, что мизинец на правой руке разбух и посинел. В травмпункт я не обращалась, но палец до сих пор болит, если его сгибать).
Все мои косяки усердно обсуждались за стеной кухни с ее подругами, нарочито громко, чтобы я слышала, какая я хреновая дочь. Особенно «сочувствующим» подругам выдавался мой номер телефона, и после очередного акта перемывания моих косточек они мне звонили и спрашивали, почему я такая хуевая, почему я так себя веду. Объясняли, что я должна слушаться мать, ведь она столько для меня делала. Посылать их нахуй я научилась только после 21 года.
Особенными видом наказания считалось выгнать меня из дома (первый раз это случилось прямо в 7 лет). Меня грубо выпихивали за входную дверь в подъезд, прям в чем я была (как правило в шортах, майке и на босу ногу). Если на улице зима – мне в след кидалась куртка и сапоги. Это было особенно унизительно для меня, потому что мне приходилось либо плакать в подъезде под дверью, чем привлекать внимание соседей, либо идти на улицу. С каждым разом время, которое мне приходилось стоять под дверью, увеличивалось, поэтому я стала уходить на улицу и гулять, пока не замерзала окончательно. Как правило, спустя час-два меня точно пускали. Однажды мне пришлось ночью идти к подруге и ночевать у нее в подъезде, потому что домой меня так и не пустили, а у подруги все спали и никто не открыл мне дверь.
В моей жизни мне не принадлежало абсолютно ничего. Все мои вещи могли в любой момент под предлогом наказания отняться, ведь «твоего тут ничего нет». Я не могла себе отстричь ужасно длинные волосы (которые были неухоженными, без формы, без челки, секлись, начиная от лопаток), потому что «вот передам тебя мужу, пусть он решает, какая прическа у тебя будет, а пока я решаю». В 16 лет, когда все девушки в моем классе ходили к косметологу на брови и чистку лица, мне нельзя было выщипать брови дома, потому что «может ты себе еще и пизду выщипаешь? Только шлюхи в твоем возрасте брови трогают». Одежду мне нельзя было выбирать самостоятельно, ведь все, что я выбирала, было неправильно, некрасиво, немодно, мне не шло и вообще «это для худых и высоких девушек». Я, кстати, была 42-44 размера, что считалось ею неприлично толстой. Поэтому мне выбиралась исключительно мешковатая одежда на размер больше, максимально свободная.
Если я выбирала что-то, что было приталенным или подчеркивающим грудь/бедра – «это НАМ не идет, МЫ такое не носим, для НАС не подходит». Когда мы выбирали мне бюстгалтер, она заявила такое в очередной раз, я не смогла сдержать смех. Помню, я тогда подумала, неужели сиськи у НАС тоже общие?
За одежду я слушала упреки каждый раз, когда она мне покупалась. «Опять тебе покупать одежду, каждый год одно и тоже, покупать штаны и блузки, обувь ты опять убила. А ВОТ Я ношу одни штаны уже 4 год, почему ты так не можешь? . (Действительно, почему ребенку нужно каждый год покупать новую одежду? Загадка).
Когда у меня начала расти грудь, и новый бюстгалтер приходилось покупать каждые полгода, она вообще впала в перманентную истерику, ведь это в очередной раз напомнило ей, как я от нее отличаюсь. Сиськи перестали расти только в 20 лет, дойдя по итогу до 6 размера, что приводило ее в ужас, ведь «мужчины любят маленькую грудь, умещающуюся в ладошку, а не вымя, как у коровы» (это прямая цитата).
Любая моя попытка приукрасить прическу (крабики, заколки, обручи), накраситься, начать применять уходовые средства - высмеивалась. Стрелки кривые - смой, прическа с петухами - расплети, умывалка хреновая - выброси.
Тут моя мать была удивительно непоследовательна даже для самой себя, ведь после критики всего, что я делала для своей внешности, от меня требовалось «следить за собой, ведь ты же девочка, тебя так никто замуж не возьмет», но как правильно это делать, объяснить она не могла, потому что и сама ничего не знала. А когда я пыталась самостоятельно, начиналась критика и круг замыкался.
Исходя из всего вышеперечисленного, у меня сформировалось куча комплексов касательно своей внешности. Я была толстой, прыщавой, некрасивой, очкастой, непропорциональной, с уебищной прической, со стремной одеждой.
В один момент мне стало абсолютно все равно на себя. Каждый день мне внушают, что я толстая, независимо от того, какая на дворе диета. Давят, чтобы я что-то делала для себя, но критикуют за попытки. Агитируют на выбор одежды, но при этом покупают ровно то, чего я не хочу. Какой смысл стараться, если ничего не меняется? Я выучила эту беспомощность и перенесла во взрослую жизнь – не следила за собой вплоть до 24 лет вообще. Даже не красилась.
Довольно рано я поняла, что я не испытываю любви к своей матери. Это было в 13 лет, тот момент отпечатался в моей голове невероятно четко. Просто в один не особо прекрасный день, во время которого меня заставили встать на колени и извиняться (я уже и не помню за что) я осознала, что не чувствую вины, прощения которой вымаливаю. И вообще, ничего не чувствую. Только опустошенность внутри.
С того момента мне стали противны взаимодействия со своей матерью. Я ненавидела разговоры с ней, нахождение в одной комнате с ней, ей попытки до меня дотронуться. Я ненавидела сам факт ей существования в моей жизни. С того момента я начала называть ее «мать». Она удивлялась этому и спрашивала, почему я не называю ее «маааааамочкой». Меня так и подмывало процедить «не заслужила», но я держала себя в руках, потому что знала, чем это закончиться. Я старалась с ней не контактировать и дала себе обещание, что уеду и оборву с ней контакты, когда станет возможно. Я просто терпела ее, насколько вообще это слово уместно от несовершеннолетнего ребенка к своему родителю.
В 22 года я поднакопила денег и стала собираться съезжать от нее. Она пыталась ставить мне ультиматумы, что мы обязательно будем встречаться каждое воскресенье, что я буду звонить ей каждый день. Я уклончиво отвечала, что посмотрим, ага. Однако знала, что этого ни хрена не будет.
В процессе сбора вещей, когда все максимально сортировалось и упаковывалось, она внезапно вышла из себя, из-за того, что в комнате, где я готовилась к переезду, разбросаны вещи (удивительно). Начался скандал, в процессе которого она подняла утюг и замахнулась им мне в голову.
Для меня это стало своеобразным триггером. Я в тот же момент толкнула ее. Если бы я составляла словарь с картинками, то под словом «охуела» было бы ее лицо в тот момент. Еще бы. Впервые в жизни я поняла, что я сильнее ее. Физически. Эмоции настолько переполнили меня, что я начала бесконтрольно смеяться. А вот она испугалась. Убежала в туалет, начала кому-то звонить и говорить, что я ее избиваю. Меня разбирал хохот, было смешно от того, какой цирк она закатила, а ведь я ее даже не ударила. Пока она сидела в туалете, я собрала остатки вещей и уехала.
Спустя неделю она начала мне звонить. Когда я подняла трубку, я услышала: «Ну маме можно хоть раз позвонить?». Трубку я бросила. Заблокировала ее везде. После мне начали звонить ее подруги и родственники. Подруги были посланы, родственники – заблокированы.
Я оборвала контакты с ней, с тех пор ни общаюсь ни с ней, ни с родней. Уехала в другую страну.
Я продолжаю восстанавливаться после всего, что она со мной сделала. Сделала коррекцию зрения, чтобы не ходить в очках. Прошла полугодичный курс лечения у дерматолога, чтобы избавиться от прыщей. Лечусь у эндокринолога и психолога, чтобы избавиться от лишнего веса и РПП. Но об это как-нибудь в другой раз.
Я никогда не рассказывала всего этого кому-то целиком. Я испытываю смесь отвращения, ненависти и безразличия, когда думаю о ней. Сложно видеть лица людей, которые смотрят на тебя с жалостью напополам с ужасом. Сложно осознавать, глядя на родителей друзей, что жизнь могла быть совсем иной. Сложно объяснять близким, зачем я хожу к психологу, ведь со стороны все хорошо. И все отлично, кроме компульсивных перееданий и ПТСР-симптомов. Мелочи, конечно.
Я понимаю ее мотивацию. Я была нежеланным ребенком. Я похожа на отца, который бил ее. У нее были сложные отношения со своей матерью, которые она вряд ли могла проработать с психологом. Однако мотивация не равно оправдание. Все, что она делала – это было ее выбором, который она совершала на протяжении 22 лет. Я не могу простить ей всего, что она сделала, да и не обязана.
Спасибо, что прочитали.
Я помню свой первый бой, в котором из нас, сорока двух человек, осталось в живых четырнадцать.
Я ясно вижу, как падал, убитый наповал, мой друг Алик Paфаевич. Он учился во ВГИКе, хотел стать кинооператором, но не стал…
Мы бежали недалеко друг от друга и перекликались — проверяли, живы ли. И вдруг:
— То-o-o-ли-ик!
Обернулся. Алик падает…
Рядом кто-то кричал:
— Чего уставился? Беги со всеми, a то и самому достанется, если на месте-то…
Я бежал, не помня себя, a в голове стучало: нет Алика, нет Алика… Помню эту первую потерю как сейчас…
Из оставшихся в живых сформировали новый полк — и в те же места. Грохот такой стоял, что порой сам себя не слышал. A однажды утром была абсолютная тишина, и в ней неожиданно:
— Ку-ка-ре-ку-у!..
Петух какой-то по старой привычке начинал день. Было удивительно, как только он выжил в этом огне. Значит, жизнь продолжается…
A потом тишину разорвал рев танков. И снова бой.
И снова нас с кем-то соединили, и снова — огненная коловерть… Командиром нашего взвода назначили совсем молоденького, только что из вoeншколы, лейтенанта. Еще вчера он отдавал команды высоким, от юношеского смущения срывающимся голосом, а сегодня… я увидел его лежащим c запрокинутой головой и остановившимся взглядом.
Я видел, как люди возвращались из боя совершенно неузнаваемыми. Видел, как седели за одну ночь. Раньше я думал, что это просто литературный прием, оказалось — нет. Это прием войны…
Ho там же я видел и познал другое. Огромную силу духа, предельную самоотверженность, великую солдатскую дружбу. Человек испытывался по самому большому счету, шел жесточайший отбор, и для фронтовика немыслимо было не поделиться c товарищем последним куском, последним куревом. Может быть, это мелочи, но как передать то святое чувство братства — не знаю, ведь я актер, а не писатель, мне легче показать, чем сказать.
Говорят, человек ко всему привыкает. Я не уверен в этом. Привыкнуть к ежедневным потерям я так и не смог. И время не смягчает все это в памяти…
... Мы все очень надеялись на тот бой. Верили, что сможем выполнить приказ командования: продвинуться в харьковском направлении на пять километров и закрепиться на занятых рубежах. Mopoз стоял лютый. Перед атакой зашли в блиндаж погреться. Вдруг — взрыв! И дальше — ничего не помню… Очнулся в госпитале. Три ранения, контузия. Уже в госпитале узнал, что все, кто был рядом, убиты. Мы были засыпаны землей. Подоспевшие солдаты нас отрыли.
B госпитале меня оперировали, вытащили осколок, a потом отправили caнпоездом в другой госпиталь, находящийся в дагестанском городе Буйнакске. Помню заставленные кроватями длинные коридоры. И громкий, словно пытающийся сдержать неуемную радость голос Лидии Руслановой: "Валенки, валенки…"
Пластинку ставят несколько раз. Мы знаем: это по просьбе бойца, который сейчас на операции. Ему надо было срочно ампутировать ногу, a в госпитале не осталось анестезирующих средств. Он согласился на операцию без наркоза, только попросил: поставьте "Валенки"…
Когда меня спрашивают, что мне больше всего запомнилось на войне, я неизменно отвечаю: "Люди". Есть страшная статистика: из каждой сотни ребят моего поколения, ушедших на фронт, домой возвратились лишь трое… Я так ясно помню тех, кто не вернулся, и для меня слова "за того парня" звучат уж никак не отвлеченно…
После ранения на фронт я вернуться уже не смог. Меня комиссовали подчистую, никакие мои просьбы и протесты не помогли — комиссия признала меня негодным к воинской службе. И я решил поступать в театральный институт. B этом был своего рода вызов врагу: инвалид, пригодный разве что для работы вахтера (я действительно побывал на такой работе), будет артистом. И здесь война вновь страшно напомнила o себе — требовались парни, а их не было… Так что те слезы в фильме "Белорусский вокзал", в квартирке бывшей медсестры, вовсе не кинематографические.
Лично я не стал бы называть войну школой. Пусть лучше человек учится в других учебных заведениях. Но все же там мы научились ценить Жизнь — не только свою, a ту что c большой буквы. Bce остальное уже не так важно…
Всем привет. Нет у меня рака, и даже нет любой другой смертельной болячки , у меня Донецк) Мой родной и светлый край. Здесь я родилась и планирую умереть. Мне конечно в смерти помогают, каждый Чертов день), но я держусь. Команду "лежать", усвоила на зубок. Так же как и команду "вода", любимая команда)), она позволяет пополнить запасы, приготовить еду, и я из тех счастливчиков у кого включается колонка, а это значит я могу купаться прям в ванне горячей воды)) Многие Донецкие барышни уже кинули в меня кастрюлей).
Сегодня в очередной раз ложилось близко, слишком близко. Знаете, бывает такое чувство будто что то случится, чего то ждёшь. Провести хоть час, в этом липкопком, противном предвкушении уже гадко. Ещё гаже, когда оно тянется изо дня в день. На часах 18.25, снимаешь носочи с сушилки, и комната пошатнулась, ты как была с носочами в руках, летишь в коридор ) В прямом смысле летишь, главное упасть за вторую стену, максимально плошмя) А в голове, только две мысли, "Блядь, кот" и "Сука, курица в духовке". И вот пока дом раскачивает, лежишь моськой в пол (прям как при масках шоу) и думы думаешь, "Черт, а курица, а газ, если выживу ловлю кота, остальное потом" И вот на мысли "потом", ты очень ярко понимаешь, что хочешь жить. Больше нет проблем. Только желание жить. Понятия не имею узрит ли это эмоциональное излияние кто либо, но я очень прошу Вас жить. Забейте вы на начальника , на пробки, любите орущих детей и конечно же тискайте пушистое))
С большой любовью к миру и конечно к вам пикабутяне))
P.S Куда же без фотки лапоники кота)
Сейчас я буду ужасным человеком.
Ну то есть вот на самом деле обычно я как бы человек достаточно открытый, всех принимающий, старающийся жить экологично и помогать окружающим. С искренним негодованием всегда воспринимаю любые факты ущемления инвалидов (ну например когда жильцы дома против установки пандуса или размещения реабилитационного центра).
Но тут ситуация, в которой я чувствую себя полной сволочью.
В соседнем доме живет женщина с сыном-инвалидом. Ребенок очень тяжелый, в коляске, весь скрюченный, явно интеллект не сохранен и т.д.
И эта женщина в теплое время года вывозит его во двор на коляске и оставляет на улице почти на целый день (живет на первом этаже, оставляет у себя под окнами, то есть видит его). И этот ребенок воет. На одной ноте. Иногда перемежая вой криками. Почти непрерывно. Я не знаю, это потому что ему больно или еще почему-то. Раньше это был такой непрекращающийся детский вой, сейчас это уже подросток с вполне себе басом и явно хорошими легкими. Потому что этот вой и крики очень громкие.
И это сводит с ума. Работа сейчас удаленная, из дома, погода теплая, окна открыты, ну и не хочу я сидеть под кондиционером, мне воздух живой нравится. В наушниках целый день не поработаешь - голова пухнет и сосредоточиться сложно. Беруши? Ну это вообще не вариант.
Я реально не знаю, что делать в такой ситуации. Я ненавижу себя за то, что ненавижу этого ребенка и желаю ему чего угодно, лишь бы не слышать его под окнами. Я ненавижу его мать и при этом мне страшно подумать, что испытывает она, находясь в такой безнадежной ситуации годами. А ведь он и в квартире воет. Как она не сошла с ума?
Я не знаю что делать.