Как уже многие знают, служил я во второй половине 90-х годов в армии. Как только мои командиры узнали, что я по диплому строитель - так они и начали усиленно интересоваться моими способностями в этой области.))) Для начала мне доверили поправить рассыпавшуюся ступеньку в казарму. Я установил опалубку, закрепил арматуру, залил всё цементом. Всё, как учили, потом начал наводить красоту. Господа офицеры, перешагивая через меня, спросили: "А зачем ты так стараешься"!? Я ответил: "Так эстетичнее"! Они спросили, где я учился и, услышав ответ, что в колледже, один другому сказал, уже удаляясь от меня: "Вот, что значит образование". Потом я, повиснув, на старой подвесной системе парашюта, штукатурил внешнюю стену казармы и оконные откосы. Всем всё понравилось. "Заказы" посыпались даже не волной, а просто как цунами! По "просьбе" нашего прапорщика, я покрасил стены лестничного марша от первого до четвёртого этажа казармы. Он дал мне два вида краски: почти коричневую и почти белую. Я должен был сделать из них жёлтую. Я спросил: "А что это за краски. Дело в том, что, при смешивании разных по составу красок, эффект может быть непредсказуемым". Мне сказали, чтобы я не умничал. Я попытался возражать. Получил по хоботу и, после этого, заткнулся. Кистей и валиков мне не дали - сказали, что я солдат и должен решить всё сам. Валик я делал из старой ушанки и проволоки, а засохшие кисти нашёл на помойке и отмочил их в керосине. Перила я красил старым помазком для бритья. Приказ я выполнил.)))). Когда об этом "волшебном" солдате пошли слухи уже по полку, я оказался в гараже у одного из замов. комполка. Там я штукатурил ему весь гараж. Потом, после того, как ему понравилась моя работа, шпаклевал этот гараж и красил. И это при том, что я не освобождался от своих основных обязанностей. Я ходил на стрельбы. Как все, укладывал парашюты и прыгал с ними. Водил и чинил боевую машину десанта. А, самое главное, я не отстранялся от тренировок в роте почётного караула нашей части. Освобождён я был от ПХД, нарядов, и тому подобного. Долго ли, коротко ли, но оказался я в медсанбате. Неважно почему и как. Ближе к выписке, ко мне подошёл один из начальников этого самого медсанбата и СПРОСИЛ могу ли я ПОМОЧЬ ему в ремонте его квартиры!!! Я ответил, что нужно посмотреть, в моих ли силах это. Он везёт меня на адрес. Ему нужно положить плитку в ванне и в туалете. Заштукатурить местами стены и зашпаклевать кое-где. Потом поклеить обои. Я понимаю, что это в моих силах, я это умею и смогу! Человеку, который, у меня, у простого солдата, СПРОСИЛ (а не приказал) НЕ МОГУ ЛИ Я ПОМОЧЬ ЕМУ, я ответить отказом не мог!!! Квартиру офицер получил полностью пустую, без ванны, унитаза, даже окна с дверями были никакие, а межкомнатных дверей и вовсе не было! Нас, таких было двое. Я и такой же солдат, который на гражданке был плотником (или столяром), он ставил в квартиру окна и двери. Нас обоих привозил капитан в квартиру, к 09:00, примерно, и забирал около 19:00. Закрывал он нас на внешний замок металлической двери и, изнутри мы эту дверь открыть никак не могли без ключа. Еды он нам оставлял более, чем достаточно. И пельмени, и помидоры, и тушёнку, даже суп в кастрюле был, его варила мама капитана, кастрюля была всегда завёрнута в полотенце, к ней прикладывались ложки и тарелки, всё это было упаковано тоже в аккуратные чистые тряпочки. Долго рассказываю, простите...
Стоим мы на лоджии с моим коллегой, курим, после плотного обеда. А с соседней лоджии два детёныша, лет 9-ти, кидаются в прохожих с 7-го этажа яйцами. Потом помидорами. И хохочут. Как попадут - присаживаются за стенкой. Ну, мы поржали, да и пошли работать дальше. А через полтора часа - звонок в дверь. Мы подходим:
- Кто?
- Участковый.
- В чём дело?
- Вы бросали яйцами и помидорами в прохожих, на вас есть заявление, открывайте!!!
- Мы открыть не можем, у нас нет ключей. Приходите к 19:00, будет наш командир.
К семи вечера приезжает капитан. Мы рассказываем что, к чему. Он смеётся и тут звонок в дверь. Капитан зовёт нас, мы подходим к двери. Он окрывает и мы видим, что на площадке стоит почти наш ровесник - лейтенант милиции, в форме. Он видит, что перед ним капитан, немного смущается и рассказывает о проишествии. Наш офицер объясняет, что у него в квартире работают его подчинённые и он за нас ручается. Лейтенант настаивает, что именно мы кидались в прохожих яйцами и помидорами. Капитан говорит, что мои бойцы видели, как это делали соседские дети. Участковый поясняет, что он заходил в соседнюю квартиру, там, действительно, живут двое детей, но их мать отрицает этот факт и говорит, что её дети видели как двое солдат кидалсь чем-то в прохожих! Мы стоим, за спиной у нашего капитана и понимаем, что ничего никому доказать не можем и что слова этих засранцев против наших слов - главнее. Мы уже привыкли так. И тут наш капитан выдаёт:
- Лейтенант: "Ты сам то был солдатом"?!
- Конечно!
- Ты бы, как солдат, стал бы выбрасывать еду в окно?!
Лейтенант:
- Извините, товарищ капитан!
И начинает звонить опять в соседнюю дверь.
Всё началось, когда ушёл отец. Одной солнечной субботой посреди обеда просто встал из-за стола и сказал, что не вернётся. Ни за сигаретами не выходил, ни вещи не собирал… Взял и упорхнул, как бабочка. Лысая двухметровая бабочка в помятой тельняшке.
Я не мог есть. Мать ревела. Мы долго сидели, не шевелясь, и я не знал, что говорить. Потом молча вылил суп в унитаз, и пошёл спать. Мне было шесть, а я даже не включил мультики перед сном.
Отец, с которым мы играли в мяч, мастерили луки и смотрели «Звёздные войны», меня оставил. Я был ему не нужен – эта мысль осела внутри, провалившись сквозь сердце в желудок вместе с остатками злополучного обеда. Острым сверлом бурила мои внутренности непонятная вина и обида. Папы нет. Папа ушёл. Как Дарт Вейдер.
Я проспал почти сутки. На следующий день мой живот скрутила такая резь, что я орал криком, катаясь по полу. Мама набила мне желудок таблетками, но боль не проходила. Зарёванная, встрёпанная, мать вызвала врача, меня осмотрели – ничего.
– Мальчик голоден. Попробуйте дать хоть полчашки бульону, – печально вздохнул дядя в белом.
Мама сварила бульон. Я съел полкастрюли. Всё прошло.
Так и началось. Сначала я ел, чтобы угомонить боль. Потом по привычке. Разросшийся аппетит и растянутый желудок сделали из меня вечно голодного огра, раздувающегося в диаметре год от года.
Ростом я пошёл в батю, так что сто килограммов для меня были бы нормой… но не в четырнадцать же лет. К концу школы сто пятьдесят. После универа круглая цифра в двести кило равнодушно вползла в мою жизнь. Ходить-то я ещё могу. Но медленно и недолго.
Вспоминал детство. Из хорошего там были только фильмы и книжки, ждавшие меня дома. А больше…
– …Жирный-жирный, как поезд пассажирный!
– …Девчонки, сиськи можете не отращивать – всё равно у Антона больше!
– …Эй, пузырь, а ну на ворота!
– …Сможешь догнать, жирный? А если с хот-догом побегу?
…ничего.
С малых лет я ощущал, как оседает на мне липкая масса насмешек, отделяя от мира. Что толку с того, что я знал всё о «Звёздных войнах»? Пока одноклассники, жужжа, махались палками, я прикидывал, кто из них использует форму Соресу, а кто – Атару. Но вслух не говорил. Кто станет слушать? Слова «джедай» и «жирдяй» пишутся по-разному.
Одиночество и унижение давили на меня привеском к лишним килограммам. Ходить мешал не только вес тела, но и вес осевшего на душе мрака – липкого и густого, точно жир. Та самозабвенная лёгкость, с которой ушёл отец, обернулась для меня тяжестью – и отнюдь не только метафорической.
Один за партой. Один по дороге домой. Один дома, со времён, как от матери остался бледный призрак, метающийся между работой и сном. Мне нужно было утолять голод. Я стал готовить сам – и получалось неплохо. Мой зад снова раздался вширь на пару размеров. Замкнутый круг.
Съехал на втором курсе универа в квартиру бабушки, земля ей пухом. Подрабатывал в техподдержке – с детства ковырялся в компе, поднатаскался. Стал системным администратором в офисе довольно крупной компании. Казалось – жри на всю зарплату, катайся по полу как шарик и умри через пару лет от сердечной недостаточности.
Но мне повезло. У меня появился друг.
На рабочем перерыве я зашёл в курилку – там стоял тощий парень на вид моего возраста, с длинными волосами и в кожаной жилетке на рубашку в клетку. Он лыбился и пинал ногой мусорку.
«Фрик какой-то», – мелькнуло в голове.
– Здоров, – кивнул он. – Глянь, чего народ на работе творит.
В мусорке лежала бутылка из-под водки «Абсолют». Я хмыкнул, закуривая. Вспомнил старый стишок:
– Я взял лайтсабер, вышел на пробежку,
Покинув дом и очага уют.
Джедаи – за здоровый образ жизни…
– …Ведь только ситхи всё возводят в «Абсолют»! – закончили мы в один голос и расхохотались.
– Жека, – протянул он руку.
– Антон.
Я пожал.
– Воу, большой парень, остановись, сломаешь! – восхищённо воскликнул Жека. – Ты тут кем?
– Сисадмин на третьем. А ты?
– Коллега! Иди обниму! Только я на втором.
Я удерживал на сигарете столбик пепла, пытаясь не опрокинуться от шока. Незнакомец обнимал меня. Потного, толстого мужика – просто за стишок про ситхов и общую специальность.
– Капец, тебя не обхватить, друг! У тебя небось и гравитация своя?
Почему-то прозвучало совсем не обидно. Я даже рассмеялся, хотя шуток этих не любил и слышал по двести раз каждую.
Мы перекинулись ещё парой слов, докурили. Жека предложил:
– Слушай, большой, айда по пиву после работы?
Так началась наша дружба.
Мы ходили в бары, гуляли, иногда зависали у меня с приставкой и пиццей, точно в американском кино. Обсуждали перипетии Далёкой Галактики, пили, шутили. Я готовил вкусности: борщ, паэлью, хачапури, рамен… Мы ели. Жека меня постоянно подкалывал, но я не мог обижаться.
– …Девушку тебе надо найти.
– Как?
– Ну, я предложу какой-нибудь кисе покататься на БТРе. А потом привезу её к тебе.
Я кинул в Жеку чипсиной.
– Пойду в сортир.
– Хорошо, Антох, только мимо телика не иди, а то я серию пропущу.
…Потом мы стали соседями. Тоже в американском стиле. Он расстался с девушкой, попросил перекантоваться недельку, пока не найдёт квартиру. Тут всё пошло наперекосяк.
Я приготовил настоящий венгерский гуляш. Жека слопал две миски и сказал:
– Тебе бы поваром, какой ты нахрен сисадмин… Теперь понятно, почему ты такой большой… Этак и я раздобрею. Надо вечером пробежаться, ты со мной?
Шутку я оценил. Мои два центнера не давали мне пройти от комнаты до туалета, не запыхавшись. Какой к чёрту бег – я забыл, что это такое, с начальной школы. Когда Жека надел спортивки и ускакал в ближайший парк, я сел доедать четвёртую порцию.
А вставая, пошатнулся. В глазах потемнело, миска разлетелась по кухне. Кряхтя и пыхтя, я опустился на четвереньки, собирая осколки. Кое-как смёл в кучку. Не все. Некоторые царапали волочившееся по полу пузо. Пот застилал глаза, я задыхался.
И понял, что не могу встать.
От бессилия я заплакал. Пытался приподняться, но слабая дряблая спина не выдерживала тяжести живота. Следующие полчаса я лежал на полу, изрезанный осколками, и рыдал. Пока Жека не помог мне подняться. Хорошо, что взял ключи.
– Надо… худеть… я так… больше…
– Надо. Вредно столько тяжести таскать, – угрюмо кивал Жека.
– Я копил… на операцию… удалить полжелудка… и аппетит…
– Это неверный выход, друг. Джедаи за здоровый образ жизни. Дело не в желудке.
– Ты прав… в голове.
Я рассказал ему об отце, о боли, страхе и разочаровании, тяготящих меня сильнее, чем лишний центнер тяжести. Жека не перебивал. Он обрабатывал мои царапины и перевязывал особо глубокие порезы.
На следующий день началось.
Жека выкинул мои тарелки, купил маленькие («психологический трюк»). Вытащил меня на прогулку. Я переваливался с ноги на ногу, с завистью глядя, как друг нарезает по парку круг за кругом.
На ужин был белёсый брикетик.
– Это чего за тревожная масса? – поморщился я.
– Тревожная масса – это сто кило, которые ты нажрал от психотравмы, – парировал он. – А это творожная. Давай, это вкусно.
Оказалось, и правда.
Я скучал по чипсам, пицце и пиву. Первую неделю ломка была психологической. Я перебивал её долгой прогулкой, уставал и ложился спать. Друг поддерживал меня и следил, чтобы я не срывался. С его помощью было легче.
– Э-э, куда гонишь, брат? – кричал Жека, заходя в мою комнату. – А, это не спидометр, это весы…
К концу второй недели я проснулся от боли в животе. Ощущение было – как от пытки с ведром и крысой. Меня грызло изнутри.
Жека не растерялся.
Он держал меня за плечо, шептал, что он рядом, что всё в порядке.
– Боли нет, её не существует, ты настоящий джедай, не думай о желудке, – бормотал он, как мантру. – Думай о сердце, о своём большом сердце, думай о мозге, думай о штуке между ног, которую когда-нибудь увидишь без зеркала. Я знаю, ты это сможешь.
Я выл, кричал и кусал подушку. Злобная, жгучая, точно глоток кислоты, боль проедала кишки. Ей нельзя было верить, она фальшивка, дрянь, обман – как углеводы в газировке.
К утру отпустило. Я встал и побрёл варить овсянку.
– Антон, ты в курсе, что песню «Крылья» Бутусов посвятил не полковнику Сандерсу? – подбодрил меня Жека дежурной шуткой. Я слабо улыбнулся.
…Вскоре я стал есть вдвое, а потом и втрое меньше. Спустя полгода половина центнера покинула меня, но ходьба и лёгкие упражнения уже не давали эффекта. Стрелка весов остановилась.
Я воззвал к Силе и вышел в парк. “Покинув дом и очага уют". Меня хватило на двести метров. Впервые за много лет – это было незабываемо. Сплющенные весом плоскостопые лапы болели от бега. Слабая грудь взрывалась от нехватки воздуха, колыхалось дряблое сало на боках. Я бежал.
За эту минуту я вспотел сильнее, чем от километровой прогулки. Возвращался домой совершенно разбитый. Взглянул на лестницу, нажимая кнопку лифта. Ещё не время.
– По телеку говорят, землетрясение было, – сообщил Жека.
– Где? Когда?
– Да у нас во дворе. Только что.
Две недели я пробегал свои двести-триста метров и полз домой еле живой. Потом стрелка сдвинулась. Окрылённый успехом, я проскакал аж пятьсот, а потом ещё и поднялся на этаж пешком. Правда, тут мои силы кончились, и остальные восемь я ехал на лифте.
По-прежнему много и вкусно готовил, но еда портилась. Выкидывая полказана испортившегося плова, вспомнил слова Жеки. Плюнул на все и через день сменил работу. Ресторан, куда меня взяли поваром, скоро поднялся в рейтинге, повалили клиенты.
Я был счастлив среди запахов и вкусов, стука ножей и звяканья кастрюль. Счастлив в суете и жаре бегать целую смену от плиты к плите. Я вдыхал ароматы и глядел на блаженные лица жующих людей. Еда перестала быть необходимостью – она стала искусством. А жир на боках стремительно таял, достигая заветной сотни.
…Мне удавалось пробегать уже два километра. Я знал, что скоро привыкнут ноги, окрепнут лёгкие и я смогу на равных с Жекой пробегать его семёрку. Стрелка весов показывала девяносто пять.
– Эй, дрищ! – бросил однажды Жека.
– Ого, что-то новенькое, – я улыбался во все тридцать два.
– Ходил я тут на «Мстителей». Скажи честно, тот злой синий мужик щёлкнул пальцами и половина тебя исчезла, да?
Я обнял его, сдерживая слёзы. В тот день, счастливой солнечной субботой, мы заказали пиццы и напились, как в старые времена.
Зеркало говорило, что я и правда перестарался. На меня смотрел тощий мужик с обвисшими лоскутами кожи на животе и руках. Вот и пригодятся деньги, которые мне Жека не дал пустить на желудок. Подрежем кожу, пустим на сапоги.
…После работы, сняв халат и колпак, остановился в курилке. Невысокая девушка с ярко-зелёными глазами и пышными формами, попросила закурить.
– У вас… пуговица оторвалась, – несмело заметил я.
Она глянула вниз, запахнула разошедшуюся на груди блузку.
– Чёрт, опять отъелась… Молодой человек, я толстая?
Я рассмеялся.
– Нет, конечно. У вас просто… бюст.
– Неправда, я толстая!
Мне стало ещё смешнее.
– Вы не знаете, что такое «толстый». Приходите завтра – дам вам померить жилетку размера девять-икс-эль.
– С-сколько?
– Да-да. Год назад у меня на ней порвалась пуговица.
– Н-не может быть, – ошарашенно выдохнула она, оглядывая два метра стройного меня.
– Антон.
– Юля.
Что-то само дёрнуло меня за язык – шанса лучше уже не будет:
– Не желаете вечером выпить чашечку пива или бокальчик кофе?
Кажется, я сказал что-то не то, но она смотрела на меня сияющими глазами, и на круглых щечках ямочка так играла, и прядь волос на пальце…
– С удовольствием!
Так прошёл мой первый вечер с девушкой. Потом второй. Мы гуляли вдоль набережных и пили приторный кофе, ходили в кино и кафе, катались на аттракционах и фоткались у фонтанов. Однажды я остался у неё дома. Её не испугала висящая кожа, а ту штуку и правда было видно без зеркала.
А мне… Так хорошо мне не было, даже когда я жрал вкусняшки на пару с Жекой с джойстиком в руке. Внутри не осталось никакой боли. Ни в желудке, ни в душе.
Дома я сказал:
– Жек, спасибо тебе за всё, но… ты, кажется, собирался недельку перекантоваться?
— Да, неделька растянулась… на год?
— Полтора.
Он крякнул, усмехаясь. Спросил:
– И как она?
– Кто?
– Ну, та, кто въедет вместо меня. Неспроста же?
– Ну… В общем, да. Неспроста. Она волшебная.
– Молодец, рыцарь. Лети к ней. На крыльях любви или… – он потеребил висящий лоскут под моим бицепсом, – …на парусах обвисшей кожи. Съеду через неделю.
Всю неделю я ночевал у Юли. Учился, как делать девушке хорошо и вообще – владеть своим телом. Не мог отлипнуть от неё, потому что раньше… Ох, как бы это было тяжело.
Но Жека собрал вещи. Мы обнялись со слезами на глазах, и он отчалил. Тогда я привёл домой Юлю, не зная, что у неё для меня сюрприз. Маленькая пластиковая палочка с двумя полосками.
Она смотрела гордо и чуть с опаской. Я замер.
Отец ушел не потому, что меня не любил. Он хотел пожить «для себя». А я всю жизнь жил для себя. Он не знал, насколько тяжело одиночество в довесок к центнеру тревожной массы. Он не понимал чего-то важного в этой жизни.
Я никогда не бегал – и мне понравилось. Никогда не жил для других – но хочу. Не болит желудок, не чешется совесть и не тянет душу несносной тяжестью тоска, густая, словно смола, и дряблая, как застоявшийся жир. Юля радостно взвизгнула, когда я кинулся к ней обниматься. Как кстати совпало, что и у меня для неё был сюрприз.
Встал на колено, вынимая из кармана коробочку. Протянул кольцо. И застыл.
В прихожей за спиной Юли стоял Жека.
Он же отдал ключи. И что он тут делает?
Жека поднял большие пальцы, скалясь во всю пасть и кивая. Я сбивчиво залепетал.
– Как раз думал… Это к глазам и… выходи за меня.
– Ч-что к глазам? – нежно улыбнулась она.
– Просто… это изумруд. Он как зелёный кайбер-кристалл и… – я от волнения нёс чушь. – Мечи зелёного цвета носят д-дипломаты... самые мирные джедаи в Ордене. И ты… эм… Ты принесла мир в мою Галактику.
Кажется, вышло неплохо. Юля расплакалась и крикнула:
– Да! Выйду! Я люблю тебя!
– И я. Тебя, то есть.
Она засмеялась звонко и легко. Жека в прихожей танцевал макарену.
– Ты готов? — шепнула Юля.
– Готов, – твёрдо сказал я, не оглядываясь на суфлирующего Жеку. – Своего ребёнка я уберегу от тяжести. Его жизнь будет легче.
Она нажала пальцем на кончик моего носа.
– И не кури больше в комнате.
– Не буду. И ты брось.
– Уже. Может, чаю?
– Сиди, я принесу.
По дороге на кухню я всё понял. Зажёг плиту, поставил чайник, насыпал заварки и повернулся к Жеке. Он сиял как световой меч.
– Понимаешь, большой парень? Ты победил его!
– Кого?
– Батю-ситха. Ты остался тут, на светлой стороне. Подарил ей новую надежду. Сын мой, ты настоящий джедай. Впрочем… Какой ты теперь сын.
– В смысле?
– Ты сам себе теперь отец. Мужик, бросивший тебя двадцать лет назад, больше тебе не нужен. И я тоже. Ты только бегать не забрасывай.
– Антон! – окликнула Юля из комнаты. Послышались шаги. – С кем ты там разговариваешь?
Я повернулся к прихожей.
– Да пребудет с тобой Сила, – шепнул сзади на ухо Жека.
Юля прошла мимо меня в кухню. Увидела вскипевший чайник, залила заварку, что я насыпал пару минут назад. Она порхала по маленькой кухне как птичка-колибри – я представил, как через полгода она будет смешной и кругленькой, но, конечно, не такой проворной. Улыбнулся.
– Что? – рассмеялась она. – Так с кем ты говорил?
– А-а… – я махнул рукой и притянул её к себе. – Сам с собой, родная. Сам с собой.
Я обнимал её, гладил по волосам и смотрел на стол, где минуту назад сидел мой несуществующий лучший друг. Столешница была пуста. Жека слился с Силой.
Автор: Александр Сордо
Привет! Это пятничное развлекательное чтиво и история ювелирная забавная.
Была такая женщина - Алла. Да и сейчас есть, храни ее Аллах. И все у неё по жизни плюс-минус срасталось, карьера перла, желания выполнялись и как часто бывает в таких ситуациях, подсунула ей Вселенная испытание страстью и деньгами.
Алла очень любила играть в казино и подвисала там часами. И как мы дружно догадываемся, не без определенного профита для последнего. А казино в свою очередь делало вид, что очень любит Аллу, и всячески благодарило ее мелкими подгончиками. То на лимузине домой отвезёт, то цацку у ювелиров закажет.
Заказали значит они нам кирпич. Ничего особенного - просто небольшой такой кирпичик на килограмм или два золота - сейчас уже не помню. Я вообще не пойму на кой хрен он ей сдался.. Ноты что ли придавливать при сквозняке?
Процесс изготовления описывать не буду - там все просто, килограммчик золота, имя белыми, нотки чёрными бриллиантиками выложил, за неделю сделал, сдал, выдохнул и поехал домой спать.
Вечерний звонок Николаича (в прошлом рассказе про гирю я знакомил аудиторию с этим персонажем) мне поведал, что они (казинисты, или как их там) кирпич поцарапали прям накануне вручения. Алла уже едет, и у меня есть час, чтобы это исправить. И вообще сейчас суббота, его все достали, Женя, сделай все сам бл..
А надо заметить, до этого я только полировал кирпич дня два или три. Большие зеркальные поверхности сложны на полировку.
Руки в ноги, и я на Пушкинской. У роскошного главного входа казино ХО меня встретил импозантный распорядитель в черном фраке, проводил во внутренние помещения, по ходу следования посетовав на проблемку. Мне быстро вручили кирпич, попросили быть через час, и видимо оценив не парадность моего вида сказали прийти к чёрному входу. Читай - больше не светиться на красной входной дорожке.
Не буду описывать процессы шлифовки и полировки, но ехать на завод полировать кирпич времени не было. Быстро оценив уровень пиз..еца я принял решение тут на месте отполировать поверхность золота тряпочкой, которой протирают очки. Которой у меня не было. Через 15 минут я натирал кирпич прямо на стойке роскошного оптико-очкового салона в каком-то рядом там стоящем пассаже. Работница салона, не понимая к какому классу клиентов я отношусь - в серой куртке и золотым кирпичом, тихонько меня побаивалась и опасливо ждала завершения процедуры.
Черный вход в казино ХО. Звоню. По внутренней связи спросили, кто я такой. Я отвечаю - я принес кирпич. Они говорят мне - иди на хер, парень. Я звоню снова. Они еще грубее. Звоню Николаичу - трубка отключена. Время идет. Минут через пять Алла расстроится. Я позвонил еще раз, дверь открылась. Квадратный чувак спокойно и вежливо, не обращая внимания на мой монолог, взывающий к стремительно проваливающейся ситуации, взял меня, перевернул из вертикального в горизонтальное состояние, отнес на руках метров на 20 от здания, развернул опять в вертикальное, аккуратно поставил и убедительно оповестил, что в следующий раз он меня прибьет.
Ситуация идиотская (что, впрочем, было типично для всех наших историй) - я стою на тротуаре у казино, маленький, скукоженный от забот и ответственности, на фоне блистающего парадными огнями подъезда и пижонов в лоснящихся норковых шубах. В своей серой куртке я похож скорее на сызранского наркомана, нежели на поставщика лакшери подарков.
Нервничаю. В кармане золотой кирпич, меня не пускают внутрь, мне нельзя отойти от здания и я боюсь к нему подойти. А, думаю, козлы, пропадать так с музыкой! Обошел здание, миновал парковку антрацитовых Майбахов и с ощещениями террориста-смертника быстро ринулся в горящий огнями роскоши и праздника холл казино.
Там меня и успел выхватить из рук квадратной охраны уже сильно опечаленный распорядитель праздника. Я показал ему обновленный и готовый радовать золотой кирпич, он обнял меня, мы спустились в бар и треснули по стакану мартини. Я поехал домой спать и еще долгое время тряпочка для очков всегда была при мне. Случаи бывают разные.
***
На связи был Евгений Зыскинд, ювелир с 25-летним стажем, предприниматель и основатель двух брендов — Thing Jewelry и Obruchalki.com. Если нажмешь стрелочку наверх, я пойму что история зашла и напишу что-то еще. А в моем блоге на Пикабу уже сейчас найдется еще парочка историй с движем подобной насыщенности.
Объявился однокурсник, с которым не было связи лет 20, если не больше. Набрел в интернете на мои байки и догадался, что я – это я. Выбрали с ним время, чтобы поностальгировать, устроили видеоконференцию с бутылочкой по каждую сторону монитора.
– Как сам-то? – спрашиваю. – Как дети, как Оленька?
Оленька – это Володина жена, тоже с нами училась. У них была такая любовь на старших курсах – стены тряслись. В буквальном смысле тряслись, соседи по общежитию свидетели.
– Сам в порядке. Дети молодцы, внуков уже трое, четвертый запланирован. А Оленька умерла.
– Ой, извини пожалуйста, не знал.
– Ничего, это в целом позитивная история. Жили долго и счастливо и всё такое. Она когда заболела, сын еще в девятом классе учился, дочка в шестом. Они у нас поздние, мы сначала купили квартиру, а потом их завели. Проверялась всегда как по часам, маммограммы, анализы и всё, что положено. Оля вообще очень организованная. Вела дневник всю жизнь напролет, начиная класса с восьмого. От руки, в таких толстых тетрадях с пружинами. Закупила этих тетрадей штук 100 или 200 и каждый день что-то записывала. Ну, не каждый, но раз в неделю точно.
Ну вот, проверялась-проверялась и вдруг – опаньки, сразу третья стадия. Сделали МРТ – там еще и метастазы, то есть четвертая. Операцию делать бессмысленно, прощайтесь. Мы, конечно, туда-сюда, в этот диспансер, в тот, в Германию, в Израиль. В Израиле такой русский доктор, говорит: «Вылечить я ее не могу, поздно, но продлить жизнь попробую. Хотите?». Как в гостинице с почасовой оплатой: «Продлевать будете?» – «Будем» – «На сколько?» – «На все!».
Есть, говорит доктор, протокол химиотерапии, совершенно новый, только-только прошел испытания. Капельница адского яда раз в три недели. По цене, конечно, как Крымский мост. Сколько времени делать? А всю оставшуюся жизнь, сколько организм выдержит. Выдерживают кто год, кто два, больше четырех пока не получалось. Химия всё-таки, не витаминки.
Подписались мы на эту химию. Позже оказалось, что в Москве ее тоже делают, и даже бесплатно, по ОМС. Надо только найти правильного врача и уговорить. Но действительно совсем не витаминки. Понятно, почему люди долго не выдерживают. В сам день капельницы самочувствие нормальное. На второй день плохо. А с третьего по седьмой – только бы умереть поскорее. Тошнит аж наизнанку выворачивает, болят все органы и даже кости, вдохнуть невозможно, ломит все суставы, все слизистые воспалены и кровоточат, ни сесть, ни лечь, ни поесть, ни попить, ни наоборот. А потом две недели вроде ничего, до следующей капельницы.
И вот в таком режиме она прожила не год, не два, даже не четыре, а почти одиннадцать. На ней три диссертации написали, врачи приезжали посмотреть из других городов – уникальный случай. Плакала, что не увидит, как Юрка школу закончит, а он успел институт кончить, жениться и двух детей завести. И Юлька кончила институт и вышла замуж еще при маме. Мы с Оленькой полмира объездили, на всех театральных премьерах были и всех гастролях. Раньше-то всё откладывали, копили то на ремонт, то на будущие машины-квартиры детям, а тут мне стало плевать на деньги. Есть они, нет их – я мужик, заработаю. Хочешь в Париж – поехали в Париж. Надо только подгадать, чтобы улететь на восьмой-девятый день после капельницы, а вернуться к следующей. И маршрут выбирать без физической нагрузки. На Килиманджаро нам было уже не подняться, но на сафари в Кению съездили. Там нормально, машина везет, жирафы сами в окно лезут.
– Володя, – спрашиваю, – как ты думаешь, почему Оля так долго продержалась, а другие не могли? У других ведь тоже дети, всем хочется побыть с ними подольше. Просто повезло или что?
– Повезло, конечно. Плюс правильный образ жизни, был хороший задел здоровья до начала химии. Но главное – это ее дневник. Она же ответственная, любое мелкое дело надо довести до конца. Когда начались химии, в очередной тетради оставалась где-то четверть пустых страниц. И когда она плакалась, что больше не может, от следующей химии откажется, что лучше умереть, чем так мучиться, я уговаривал: «Вот допиши эту тетрадь до конца, и тогда я тебя отпущу, умирай на здоровье». А тетрадь всё не заканчивалась и не заканчивалась, так и оставалась исписанной на три четверти.
– Как это?
– Помнишь, был такой рассказ «Последний лист»? Там девушка решила, что умрет, когда упадет последний лист плюща за окном. А он всё не падал, и она тоже держалась и в конце концов выздоровела. А потом узнала, что этот последний лист не настоящий, его художник нарисовал на стене.
– Помню, мы этот рассказ проходили в школе по английскому.
– Мы тоже. Ну вот, я решил: чем я хуже того художника? Устрою ей тоже последний лист. Стал потихоньку вставлять чистые листы в конец тетради. А исписанные из середины вынимал, чтобы тетрадь не казалась слишком толстой и всегда было три четверти исписанного, четверть пустого. Она постепенно догадалась, что тут что-то нечисто, но не стала ничего выяснять. Восприняла это как маленькое чудо. Так и писала эту последнюю четверть тетради одиннадцать лет.
– Володь, слушай… Я ж типа писатель. Мне очень интересно, что люди чувствуют, когда смерть так близко. Что там было, в этой тетради?
– На эту тему ничего. Если читать, вообще не догадаешься, что она болела. Писала про Париж, про жирафов. Что у Юльки пятерка, а Юрка, кажется, поссорился с девушкой. И какой-нибудь рецепт супа из брокколи.
– Можно я эту историю выложу в интернете?
– Валяй.
– Только, понимаешь, люди сейчас не любят негатива. Хотят, чтобы все истории хорошо заканчивались. Давай я не буду писать, что она умерла? Как будто мы с тобой разговаривали не сейчас, а когда Оля была еще жива. Закончу на том, что ей исполнилось 57, а что 58 уже никогда не исполнится, умолчу.
– А какая разница? Что, если не писать, что она умерла, люди будут думать, что она бессмертна? Читатели не дураки, поймут, что это всё равно история со счастливым концом.
– Не понимаешь ты, Володь, принципов сетевой литературы. Но дело твое, напишу как есть.
Вот, написал. Посвящаю этот рассказ светлой памяти О.А.Ерёминой.
Рассказал(а): Филимон Пупер
Борьба с любителями устроить в жару ещё большую жару, для меня вышла на новый уровень.
Приезжаю в гости к родителям. А у родителей дома почти всегда, какая-нибудь живность (мама - ветеринар)
Открываю дверь, и понимаю, что дома - сауна. Окна открыты. Самый адок в зале. Захожу. Понимаю, что работает электрокамин. Подхожу к камину, и вижу, как там довольный, распластался сурикат, и, сука, греется. Холодно ему, блин, в +30.
Вырубаю камин, ругаюсь на суриката. Ухожу на кухню, что-то готовлю. Через какое-то время, слышу: опять гудение, опять камин включили. Захожу. Опять сидит довольный сурикат, опять камин работает. Я опять прогоняю суриката, вырубаю камин. Ну, думаю, может с первого раза камин не выключился.
Через какое-то время история повторяется. Становится понятно, что камин включает сурикат! Вырубаю камин из розетки. Но сурикат объявляет бунт, начинает тявкать и злобно бросаться. А у сурикат зубы маленькие, но острые. Пришлось от суриката уйти в другую комнату. Тогда гнев его обрушился на дверь. Зверь копал, тявкал и скребся, пока мои не пришли и... не включили ему камин.
Сурикат к моим попал по весне. Его истощенного на улице подобрали, ну и на лечение принесли. (видимо кто-то из любителей экзотических зверушек с таким экзотом не справился и выбросил, как это часто бывает) мои его откармливали и отогревали. Так и остался.
В какой-то момент, сурикат понял, что тепло в квартире становится, когда нажимают на конкретную кнопку. И сложив 2+2, в дальнейшем, начал камин включать сам себе. Упираясь в кнопку головой, спиной, или задницей. И, если камин включен - он лежит благостный, дремлет. Но, если у него последнюю радость пытаются выключить - начинается истерика. А то, что в хате, +50, ну так, это проблемы человеков. Он-то у себя дома. А вы - в гостях.
Привет! Меня зовут Евгений Зыскинд, я ювелир, предприниматель и основатель двух ювелирных брендов — Obruchalki.com и Thing Jewelry. Но сейчас речь пойдёт не про мой бизнес. Это история ювелирная, давняя и очень весомая. Ну и не судите строго - это мои первые шаги на Пикабу.
Дело было в начале зажиточных двухтысячных. Я перехал в Москву, работал на заводе, и через какое-то время стал правой ювелирной рукой одного ловкача, смекалистого афериста и предпринимателя. Человек это был яркий и ужасный. Назовем его Николаич, но в этом тексте речь не о нем - о его нравах и выходках я расскажу в отдельной истории.
Времена были тучные, нефть хлестала плотной маслянистой струей, доллар болтался где-то там внизу, на отметке 25, все дорогостоящие войны были свернуты, а до первых санкций еще было целое десятилетие. Элиты безумствовали и не знали как переплюнуть друг друга, а французский сыр продавался в обычном магазине у дома и стоил 400 рублей за килограмм.
Был у нас заказчик из русской сотни Форбс, из первой ее половины. Назовем его Господин А. Жил он на широкую ногу - то въезжал в тихий московский дворик нашего завода на новеньком Бентли, богатой горчично-коричневой расцветки, и доставая из багажника свежую картину Никаса Сафронова просил за час-другой смастерить к ней золотую подарочную табличку, то просил позолотить автомобильные диски к понедельнику. Разные причуды были у него, но была и одна явно выраженная страсть - он страсть как любил весы. Разные, в основном антикварные, с патиной времени, с чашечками и гирьками, с неординарными и очень серьезными на внешний вид, но смешными во времена уже появившихся смартфонов, архаичными механизмами измерения.
И дарил он эти свои весы всем и по разным поводам, но в этот раз видимо надо было взять особую высоту, и как влюбленнуму юноше невозможно и смертельно услышать нет, также и ему важно было закрыть какой-то очень большой контракт. Поэтому и весы были особые.
Заказ был таков - сделать из золота точную и работающую копию 200-летних английских колониальных весов. Весы эти были метра полтора высотой, а времени оставалось чуть меньше месяца.. Я не буду описывать процесс изготовления, скажу лишь что ранее, тяжелее 300-граммовых цыганских бус я ничего не делал. А спать весь этот месяц я уезжал часа в три ночи, в 10 часов утра уже опять работая.
Через месяц весы были готовы и блестели всеми своими 20-ю с копейками килограммами золота в шикарном московском офисе Господина А. Я мысленно готовился лечь спать на трое суток, когда секретарша Господина А предложила нам немного подождать. Надо заметить, что несмотря на 25 летнюю холеную молодость и вышколенную педантичность, свежестью лица она не могла похвастать. Как я понял позже, работала она каждый день и всю свою карьеру у Господина А в таком режиме, каком я провел этот месяц. Господин А выжимал людей, как узбекские лимоны и щедро платил им за это.
Какое то время секретарша шуршала телефонами, после чего объявила, что весы будут подарены Господину Б в неком городе Н, а соответственно нам надо научить их людей эти весы разбирать и собирать. Я, не доверяющий никому профессионал, и проживший с этими весами маленькую жизнь, возмутился заявлением, что косяки у сторонних сборщиков неизбежны. Полтора метра бережно наполированного золота, состоящего из нескольких десятков подогнанных деталей, нужно не только собрать, но и банально не залапать. Последнюю финишную неделю я работал в лайковых, не оставляющих отпечатки и даже микроцарапинки, перчатках, и был не только не уверен в других, но хорошо зная на своем опыте весь промискуитет (мягко переведу это как распутство) земной жизни, был уверен в провале этой операции. Весы не довезут или не соберут.
Меня услышали. Секретарша еще немного прошуршала и сказала что мы втроём (Николаич, я и мой помощник) можем вылететь за счет заказчика в город Н на сборку. Тут возмутился Николаич, выдвинув разумную версию, что нас с увесистым и металлическим багажом не очень охотно пропустят в рейсовый самолёт. Еще 2 часа чая, Эвиана и шуршаний и секретарша объявила что для нас, точнее для весов, и нас как приложению к ним, арендован небольшой такой частный самолётик.
В 2 ночи мы вышли из офиса Господина А, а в 4 часа, очень спокойно, почти без рамок и проверок паспортов, с улыбками девушек, еще милиционеров, а не полицейских, что особо контрастировало с остальным ведомством МВД, прошли через небольшую уютную проходную для частного небожителского авиафлота во Внуково.
Частный самолётик это прекрасно. Как потом я узнал, только аренда самолётика стоила Господину А 130 000 €. О стоимости весов я слышал лишь краем уха.
Утром следующего дня весы были доставлены и собраны в кабинете Господина Б, властелина колец, с высоты башни Саурона негласно повелевающем в не самой маленькой Российской губернии, и магната уже из первой десятки, если не из пятерки российского Форбса. Я работал под сверлящим взором четырех охранников, плотным квадратом обступившим меня, и было ощущение, что вырони я инструмент и сделай резкое неловкое движение поскользнувшись, мое тело упадет изрешеченным на пол раньше моей же отвертки. Хотя даже молекулы, едва уловимого запаха, из плотного и властного, преобладающего амброй, парфюма господина Б не было и в помине тут. Они охраняли от нас стены.
Нас накормили котлетами из конины, показали немножко владений, весьма современных и впечатляющих, и отправили на самолётике в Москву. Я проспал двое суток, и в понедельник был уже на заводе, чтобы приступить к очередному, полуфантастическому проекту, о котором расскажу в следующем разе. Работы у меня тогда было хоть отбавляй, зажиточные двухтысячные только начинались.
Буду рад услышать отзыв на это ювелирное чтиво. Ну и нажми стрелочку вверх, чтобы его досталось больше еще читающим людям.
Олигарх говорит своей секретарше:
— Людочка, хорошие новости! Мы с тобой через неделю летим на Гавайи!
Секретарша звонит мужу:
— Дорогой, шеф посылает меня в командировку на несколько дней, меня не будет.
Муж пишет любовнице:
— Моя по делам укатывает. У нас с тобой впереди вся неделя!
Любовница звонит школьнику, с которым занимается на дому:
— Я тут приболела. Так что уроков пока не будет.
Мальчик радостно звонит дедушке:
— Дед, представляешь, у меня занятия отменили! Наконец-то мы с тобой сможем поехать на рыбалку!
Дедушка, влиятельный олигарх, говорит своей секретарше:
— Слушай, тут внук на рыбалку зовёт, так что давай перенесём нашу поездку.
Секретарша говорит мужу:
— Начальник перенёс мою командировку.
Муж — своей любовнице:
— Отбой. Командировку отменили, моя остаётся дома.
Любовница опять звонит ученику:
— Занимаемся как обычно.
Раздосадованный мальчик звонит дедушке:
— Училка оклемалась. Не получается с рыбалкой.
Дедушка — своей секретарше:
— Всё-таки едем!
Впервые я дрался из-за женщины в семь лет. Она была второй женой деда. Высокая, с гвардейской выправкой и полуседыми усиками над губой.Носила прямые яркие платья с коротким рукавом, плотно облегающим завидный бицепс. Голос имела зычный. Он раскатывался по двору как гром:"Бор-р-рык! Кушать!". Это если я гулял один. А если с дедом, тогда: "Охламоны! Хавать!"
И, когда она в очередной раз вышла на балкон позвать меня, я услышал как Толька Коршунов выкрикнул: "Гвардеец кардинала на посту!" И я вцепился в него, хотя Тольке было целых одиннадцать лет и он даже уже был влюблен в Таньку, о чем поведал всему двору вырезанным на тополе объявлением "Я люблю тебя".Имя вырезать не стал, проявив не детскую мудрость.
Толька валялся в пыли, совершенно не сопротивляясь, а только удивленно таращась на меня. Я пытался молотить его, приговаривая: "Гад, гад!" Под очередное "гад" меня подняла в воздух неведомая сила. Мелькнул яркий рукав, бицепс, усы и я оказался за обеденным столом с моей "не моей" бабой Феней.
Мама назвала ее официально — Феодосия Николаевна и всегда повторяла: "Она не твоя бабушка".Моя бабушка была первая жена деда, баба Женя. Она жила в одном городе с нами, в центре России, а дед с Феней жили у моря.
Оно — море — и стало причиной нашего знакомства. Я был худющим болезненным ребенком, и педиатр убедила мать, что море положительно скажется на моем здоровье. "Но обязательно не меньше месяца," — повторяла она. Когда мне было почти четыре года, меня повезли знакомить с дедом, морем и Феней. Феодосией Николаевной. Как бы не хотели мама с "моей" бабушкой изъять ее из этого уравнения. В первый раз мама была со мной две недели, натянуто общаясь с дедом и Феней. Убедившись, что старики вполне способны управиться с ее чахлым "цветком" жизни, она начала часто уходить в гости к подругам детства и задерживаться там допоздна.
Я не хотел спать без нее. Ходил по квартире, поднывая. Дед уговаривал спать, а Феня сгребалав охапку, и говорила: "Борык, не куксись. Пойдем встречать маму!" Мы выходили в притихший двор, она сажала меня на качели.
Качелей я боялся, мне казалось, что меня, такого легкого, подхватит ветер и унесет, но Феня мощной фигурой вставала ровно напротив качелей и и заключала подвешенное сиденье в свои уверенные руки, прежде,чем снова толкнуть. "Будешь наверху — смотри маму," — напутствовала она и легонько толкала качель. "Не виднооо," — ныл я, а она отвечала: "Значит, надо повыше. Не боишься?" Я мотал головой в разные стороны, и она толкала сильней. И в один день, взлетая до ветки тополя, я понял, что хочу, чтоб мама не торопилась.
И мама, наверное, поняла. Она уехала, оставив меня с дедом и Феней на лето. Мы посадили ее на поезд,помахали в окошко и пошли домой обедать. А вечером мне почему-то захотелось плакать. Я помню ощущение полной опустошенности, и помню, как оно появилось. Оно появилось, когда я думал, что сегодня вечером не надо встречать маму и мы с Феней не пойдем качаться. Но после ужина она объявила:"Борык, не куксись, пойдем смотреть, как мама едет на паровозе."
Мы ходили качаться каждый вечер. Дед поначалу говорил, что поздно, и "ребенку нужен режим", но Феня обрывала его на полуслове: "Не гунди, охламон, рыбенку много чего нужно."
Охламон улыбался внутрь себя и капитулировал. Мы с Феней выходили, когда последние бабульки снимались с лавочек у подъезда, а возвращались к полуночи, покусанные комарами и абсолютно счастливые.
Качели были моим личным раем. Качели которые качала Феня. Она раскачивала меня, а потом притормаживала и влепляла поцелуй в неожиданное место. Когда качели начинали останавливаться, а я просить: "Еще, еще!", Феня принималась щекотать меня. Я вертелся волчком, заливался на весь тихий гулкий двор, но не слезал с сиденья.
Здоровье мое, несмотря на отсутствие режима, улучшилось. Встретив меня, загоревшего и слегка отъевшегося, на вокзале, бабушка Женя поджала губки. Стройность была одной из основных ее добродетелей, и она весьма боялась жирного и сдобного греха.
Очень скоро после приезда домой я спросил, когда снова поеду к деду и Фене.
— Лен, ты слышала?— крикнула бабушка моей маме, и не дождавшись ответа повторила:
—Ты это слышала?
— Мам, не начинай снова, это ребенок, — мама подошла ко мне и внезапно погладила по голове. Она редко так делала, мне стало так хорошо, и я снова вспомнил качели. Мне хотелось повторить свой вопрос маме, но я не стал. А в конце длинной-длинной зимы, когда я свалился с ужасной ангиной, мама сидя у моей кровати сказала: "Бобка, ну что же ты, выздоравливай!Скоро ведь поедем к деду!"
Я выздоровел и мы поехали. Мама уехала через три дня. Была середина мая. Раз в месяц Феня наряжала нас с дедом "в парадное", и мы шли в переговорный пункт: попросить маму оставить меня еще на месяц. Вышло три раза.
Дед работал сутки через трое, и в свободные дни старательно просаливал меня в море. А вечера были мои с Феней. И качелями. Взлет— посадка — поцелуй, взлет — посадка — объятия.
— Борык, маму видишь?
— Вижу! В окно! Она спит!
— А Москву видишь?
— Вижу!
— Кремль красный?
— Синий!
— Значит, вечер!
Смех-посадка-поцелуй, тихий подъезд, мы играем в шпионов, и, чтобы не будить деда, укладываемся вместе спать на диване.
Находясь между этим хитросплетением взрослых, я совершал детские ошибки, но учился на них. Однажды я попросил бабушку Женю испечь оладушки как у Фени. "Борис, питаться жареным — вредно!" — выпалила она, но не преминула заметить под нос: "Своих детей сгубила, за моего взялась..."В моем сознании эта фраза повисла вопросом, но я промолчал. Летом меня снова отправили "на море": у мамы появился перспективный кавалер, и без меня было сподручней.
Вопрос, зародившийся после обмолвки "моей" бабушки терзал меня, и я не знал, как поступить. Мне было уже шесть лет,и я начал ощущать какую-то неловкость в стальных объятиях Фени. К тому же я маялся, гадая, как она сгубила своих детей.Решился однажды спросить у деда. Он вздохнул, но ответил: "Утонули они на лодке с отцом их. Она с тех пор на море и несмотрит.И забудь, что я сказал, и с ней не говори."Я и не говорил, и даже позабыл, ибо мучивший меня вопрос разрешился. А качели так и были нашими, хоть я и мог уже качаться сам. Но не мог же я сам себя целовать?
К следующему лету у деда начались проблемы со здоровьем, и вместо моря я отправлялся гулять во двор. А после драки с Толькой Коршуновым из-за Фени меня приняли в дворовое сообщество и я даже был частью "живой пирамиды", на которой стоял Толька, чтобы вырезать на тополе сердце, пронзенное стрелой, под своим "я люблю тебя". Да что там, и на море мы тоже гоняли, и строили шалаши, и даже пробовали влюбляться, и я еще не раз подрался из-за женщин. Было не до качелей.
Феня ухаживала за дедом, и в квартире поселился тонкий, но устойчивый запах лекарств. А мама вышла замуж. За Толика. За другого, конечно, но вроде он тоже намекал, что "я люблю тебя". Эту новость мне сообщила Феня и, глядя на меня, добавила: "Не куксись! Это хорошо. Вы подружитесь." Я подумал:"Никогда!", а она оказалась права.
Все эти события: дедова болезнь, замужество мамы, драка с Толькой и дворовая дружба подвели итог моего дошкольного детства. Остались лишь воспоминания: разрозненные, малосвязные, но при этом яркие до осязаемости. И в главном из них я подлетаю на качелях вверх, а потом меня целует в макушку Феня.
Больше выездов "на море" не было, потому что началась другая жизнь. Мы приехали к деду через четыре года. На похороны.Я помню, как зашел в ту самую квартиру, а посреди большой комнаты стоял гроб. Феня провела нас с мамой мимо него в спальню и уложила спать с дороги. Назавтра была суета, похороны, поминки, и во всем этом я затерялся и чувствовал себя лишним.
Я потихоньку вышел из-за поминального стола и пошел в маленькую комнату. Сел на кровать, уставился в стену. Не знаю, сколько так просидел, но зашла Феня. Она обняла меня, и внезапно я разрыдался. Феня гладила меня по голове, а затем внимательно посмотрев в глаза, сказала: "Борык, деда все равно тебя любит. Ну, не куксись..."
Мы с мамой уехали после девятого дня. Феня предлагала мне остаться. Я выжидательно посмотрел на мать, рассчитывая, что она заявит о полной невозможности оставить меня...Но она молчала... Я отрицательно мотнул головой.
— Ну поезжайте, поезжайте, выберете время еще приехать... — Феня была тише, чем обычно, да и понятно почему.
А потом жизнь меня закружила. Это был, наверное, не тот танец, который я хотел, но отказаться не получалось. Свадьбы, рождения, болезни, похороны, встречи, расставания... Жизненное колесо неслось все быстрей, пока не застопорилось о диагноз моего собственного сына. Лейкоз. Помню глаза жены как провалы в ад и ее же бесстрастный голос, когда она перечисляла, что нужно купить в больницу. Еще доктора помню, который сказал, что "большинство случаев разрешаются благоприятно". В интернете писали, что большинство — это семьдесят процентов. И наш ребенок должен был в них попасть. Должен! И не должен в тридцать... Пусть не он...Мы стали командой по попаданию в семьдесят процентов: жена взяла на себя всё, связанное с сыном, а я должен был зарабатывать. Общение превратилось в сводки анализов. Лучше, хуже, хуже, лучше, лучше, немного хуже, немного лучше, еще немного лучше.
Мы победили. Мы попали в семьдесят. А я понял, что не чувствую ничего.
Я боялся посмотреть в глаза сыну и жене, потому что они бы это поняли. На работе подвернулась командировка, поехал. И вдруг как током дернуло: "А ведь Феня еще может быть жива! Есть шанс!"Не сама собой, конечно, эта мысль пришла, я рядом с теми местами оказался. Сделал крюк, нашел тот двор... Дверь в квартиру никто не открыл. Значит, не выпал шанс. Она бы точно дома была.
Вышел из подъезда — на лавочке тип алкоголического вида сидит. Аккуратно у него поинтересовался, не знает ли он, кто в шестьдесят четвертой квартире живет.
А он как заорет:
— Боб, ты? Точно ты! Ну ты же!
Друган детства оказался. В квартире пара молодая живет, дальние родственники Фени. А она сама давно уж померла. А до того как будто с ума сошла немного. Выходила вечерами гулять до ночи. На качелях раскачивалась и улыбалась. А потом соседи по запаху нашли ее.
— Боб, на пиво не подкинешь? Давай за встречу, — закончил он свой рассказ вполне ожидаемо.Я подкинул, а "за встречу" не стал. Он сразу побежал отовариваться, и я оглядываясь, как шпион, подошел к качелям. Всё те же. Вечная металлоконструкция. Сел боком, оттолкнулся ногой. Тополь тот же, вон на нем вырезано "Я люблю тебя" и сердце, пронзенное стрелой... Только еще что-то сверху накарябали, раньше не было. "Не куксись". "Не куксись. Я люблю тебя"...Нет, не может быть... Точно: "Не куксись".
Я уперлся лбом в ствол дерева,а потом обхватил руками. Меня трясло. Нет, меня "типало". Так говорила Феня в минуты особого волнения: "Меня типает". Внезапно с утробным рыком я набрал полную грудь воздуха и разрыдался.
Я тоже люблю тебя, Феня. Я люблю тебя, дед. Я люблю жену и сына. И маму, и отчима, и сестру. И даже когда меня не станет, эта любовь останется. Но еще рано, я еще должен сказать им всем об этом хотя бы раз.
По теме гостеприимства. Был я в походе с парой моих товарищей в предгорьях Нуратинского хребта, что в Узбекистане. Идём, запыхались, но красота гор и синева небесная придавали нам второе дыхание. Тут из-за холма появилось огромное стадо баранов и, обгоняя его, к нам понёсся чабан на своем ишаке. С алабаем, размером с того же ишака.
- Надо поздороваться, - сказал мой друг.
Но мы, со вторым другом, уже приветливо махали ручками с опаской поглядывая на собаку.
Старик-чабан, строго оглядев нас и вежливо поздоровавшись, поинтересовался о цели нашего похода.
- Да так, гуляем, - с глупой улыбкой ответил я.
- Значит - геологи (почему?), - почесывая бороду решил чабан. - Русские... Теперь вы так просто отсюда не уйдёте.
В голове, почему-то, пронеслись отряды басмачей, которые вот-вот должны были выскочить из-за холма. Алабай, утомленным взглядом рассмотрев нас повернулся к хозяину, словно спрашивая: "Что, этих тоже в расход? Жду команды." Ну мне так показалось.
- Барана - зарежем, - продолжил чабан. ("Не про меня? Правда ведь, не?").
- Аээ...- замялись мы.
- Ребята, - расплылся в улыбке чабан, - да я так рад, идём вниз, вон туда! Там мой дом, там вас так встретят! Вы такой плов никогда не пробовали! Рустама отправлю на мотоцикле в кишлак - братья приедут, такой праздник устроим!
Обстановка разрядилась, мы, наверное с полчаса отказывались от приглашения - нам действительно нужно было идти дальше, в назначенное время с другой стороны хребта нас должен был забрать транспорт. Старик отчаянно пытался нас уговорить и, убедившись что всё тщетно, достал из своей котомки куски вяленой баранины. Ну что делать, здесь и устроились на привал.
Когда уже вечером, мы, преисполненные впечатлениями, уставшие, но дико довольные спускались к огням ждущего нас транспорта, позади послышался звук мотоцикла. Это был Рустам - внук чабана, его улыбка и глаза просто светились в темноте. На коленях он держал небольшой казанчик:
- Все ноги обжёг, держите, от деда...
Так вкусно не было, вероятно, никогда в моей жизни. Плов, щедро усыпанный свежайшей бараниной, запах костра, всё ещё исходящий от казана кружил голову. Бонусом шло небо, усыпанное огромными звёздами. С голову ишака, не меньше.
В контору «Муженёк на час» пришёл новый мастер. Мужики его сразу невзлюбили: скрытный какой-то, необщительный, не хочет делиться информацией о том, сколько раньше зарабатывал. Представился Пашей и на собеседовании вместо того, чтобы рассказать о себе, одной крестовой отвёрткой починил директору кресло, очки, кофемашину и настроил кардиостимулятор. Его приняли без разговоров и даже дали форму по размеру.
Коллеги два часа пытали Пашу отборными анекдотами и соблазняли политическими темами, но он не открывал рта, даже зевал одними ноздрями.
В час дня в офисе зазвонил телефон.
― Мальчики, ― обратилась менеджер к «мужьям», которые «забивали козла» на коробке от кулера и сплетничали о новеньком «муженьке», ― там Подлюгина звонит ― просит посмотреть розетку.
Повисла могильная тишина. Подлюгина была легендой. С ней успели поработать все конторы города, даже химзавод. Женщина была способна кричать абсолютно на любых частотах. Если бы горбатые киты умели прикручивать карнизы и вешать гардины, она бы и им доходчиво объяснила, какие они на самом деле рукожопы и лентяи. Ходили слухи, что один таксист, который вёз её всего два километра, настолько упал духом и тронулся рассудком, что сдал права назад в ГАИ и попросил отдать ему взятку, с помощью которой он их купил.
― А давайте новенького отправим? ― предложил один из «мужей» по имени Антон, ― пусть молчун пройдёт боевое крещение.
Идея была поддержана. Паша бесшумно появился из единственной тени, которую отбрасывал чайник, чем сильно напугал всех присутствующих, и взял у менеджера адрес.
***
― Какого чёрта так рано?! ― облаяла Подлюгина мастера прямо на пороге. ― Я ждала вас в двенадцать, а сейчас — одиннадцать пятьдесят семь!
Паша с абсолютно каменным лицом вытер чужие слюни с лица и, подождав три минуты, ровно в двенадцать молча прошёл в квартиру. Подлюгина представляла из себя чистое зло в домашнем халате. Она была молода и бесполезно красива. Жить с ней отказывались даже примитивные микроорганизмы, потому в квартире у неё всегда было чисто и неуютно.
― Чего молчишь? Воды в рот набрал? Или просто идиот? ― прощупывала она почву для будущих истязаний.
Взгляд Паши был холоден, лицо не отображало ни единой эмоции — хоть сейчас отправляй в Атлантический океан таранить айсберги в отместку за «Титаник».
― Глухонемой, видимо! ― сделала громогласный вывод Подлюгина. ― Нашли кого на такую работу брать. Ладно, пошли! ― она жестом показала Паше направление.
«Посмотреть розетку» на языке Подлюгиной оказалось гораздо бóльшим, чем простая консультация или мелкий ремонт. Женщина была настолько тверда в своём желании пропылесосить трёхкомнатную квартиру с одной кухонной розетки, что вырвала её с корнями до самого электрощитка. По предварительной оценке, ущерб должны были восстанавливать три разные бригады.
― Что стоишь? Чини! ― нервничала женщина. ― Или ты ещё и слепой?!
Паша молча вышел из квартиры и вернулся через пятнадцать минут с тележкой материалов. Подлюгина тем временем уже накатала жалобу размером с «Тихий Дон» и собиралась отправить директору «Муженька».
― Вернулся, халтурщик! ― прошипела она, глядя на то, как спокойный, словно слон на водопое, Паша ставит на пол мешок шпаклёвки. Начался ремонт. Паша действовал не спеша, шаг за шагом, стараясь всё делать аккуратно. Подлюгина тем временем не находила себе места. Такой шанс улетал в трубу. Она приготовила сорок отборных уничтожающих фраз для Паши, начиная с критики его грязной головы и заканчивая тем, как он мешает шпаклёвку против часовой стрелки. Не в силах держать злобу в себе, женщина заказала на дом доставку еды и, комментируя картошку, заставила курьера сменить религию. Затем она довела до истерики робота в техподдержке Сбербанка и унизила пролетающий в небе самолёт. Но и этого ей было мало. Она хотела уничтожить Пашу — это стало целью всей её жизни.
Пока мастер устанавливал обратно натяжной потолок, Подлюгина выучила по Ютубу весь мат на языке жестов и спешила показать гостю свои успехи.
― Ну как? Ты всё понял? ― женщина смотрела на него с детской надеждой в глазах, закончив свой спектакль 18+ для людей с ограниченными возможностями.
Паша даже не моргнул и продолжил восстанавливать краску на стенах. Ремонт закончился неожиданно.
― Всё, что ли? ― расстроенно спросила Подлюгина, видя, как Паша моет руки.
Это была катастрофа. Получив смету и расписавшись в акте выполненных работ, огорчённая женщина молча вручила деньги.
― Стойте, вы забыли отвёртку! ― окрикнула Подлюгина мастера, когда тот заходил в лифт. Он обернулся и встретился с хозяйкой взглядом.
― Спасибо, ― сказал Паша и, забрав отвертку, уехал, оставив ошарашенную женщину наедине с нереализованной злобой.
***
Когда Паша принёс в офис первые деньги и обошёлся без жалобы со стороны самой скандальной клиентки, ему решили дать ещё один проблемный объект, чтобы убедиться, что это не случайность.
Семейство Достоваловых было вторым по токсичности и количеству уволившихся сотрудников после выполнения работ у них дома. На протяжении вот уже сорока лет супруги раз в месяц устраивали феерический скандал с участием третьих лиц. Фёдор Достовалов был прорабом на пенсии. Когда аргументы в споре между супругами заканчивались, жена звонила «Муженькам на час» и просила, чтобы мастер провёл мелкий ремонт у них дома.
Появление чужих отвёрток и молотков в доме прораба приравнивалось к иноземному вторжению. Фёдор всячески пытался вмешиваться в процесс: доставал свой фамильный уровень, проверял теодолитом вертикальность устанавливаемых шкафов, рисовал проект, по которому следовало менять лампочку в туалете.
Паша приехал в самый разгар распрей и тут же был встречен жарким словом.
― Явился, паразит! ― кричал из-за спины жены Фёдор, когда Паша зашёл в квартиру.
― Нужно повесить несколько полок под цветы, постелить линолеум в ванной и отрегулировать дверцы кухонного гарнитура, ― перечислила задачи хозяйка дома и собралась в магазин.
Паша кивнул и проследовал на кухню, где его уже ждал «технадзор» в белой каске.
― Я всё до миллиметра проверю, ― бурчал Фёдор, держа в руке рулетку.
Паша молча встал на стул и начал наносить на стену метки для будущих отверстий.
― Левее! Ближе к краю! Тридцать миллиметров от оси! Распределяй нагрузку! ― выкрикивал Фёдор указания каждый раз, когда Паша ставил очередной крестик.
По итогу стена напоминала небольшое двухмерное кладбище на двести душ.
― Вот, возьми, советские! ― протянул прораб свёрток со сточенными и сколотыми свёрлами. ― Китайским фуфлом в своём доме сверлить запрещаю!
Паша не спорил. Он молча сверлил одну дырку пятнадцать минут, пока Фёдор не отобрал перфоратор, и со словами: «Чему вас только учат?!» не начал сверлить сам. «Муженёк» тем временем пошёл в ванную кроить линолеум. Когда он закончил, Фёдор уже прошёл первые полтора сантиметра стены.
― Кирпич хороший — не то, что сейчас делают, ― обливаясь по́том, пыхтел прораб. ― Главное, что прошли первый слой и наметили отверстие ― теперь можно и твоим китайским ширпотребом добить, чтобы хорошие свёрла не портить.
Паша кивнул и вручил хозяину сверло, а сам принялся за регулировку дверок. Фёдор надавил всем весом на инструмент, как делал до этого, и нажал на кнопку. «Китайское сверло» прошло оставшиеся полтора сантиметра и остальные пятнадцать за два оборота. Оно вышло в другой комнате через закреплённый на стене телевизор.
― Ничего страшного, мы всё равно его только по воскресеньям смотрим, ― оправдывался хозяин, ― когда лотерейный билет покупаем.
Паша никак не реагировал, продолжая молча орудовать отвёрткой. Работа пошла. Первые три отверстия Фёдор всё так же намечал своим сверлом, а потом добивал «китайским». В какой-то момент ему стало лень менять свёрла, и он переступил через собственные принципы ― разумеется, пока никто не видит.
Спустя полчаса из магазина вернулась жена прораба и уронила пакет с продуктами на голову мужа.
― Ты что наделал? ― закричала женщина так громко, что все мужья в доме машинально извинились перед своими супругами.
― А что такое? Мы тут, между прочим, работаем в команде! ― мужчина опёрся на перфоратор, как на шпагу, воткнув его в ламинат.
― Ты во что стену превратил?!
Фёдор повернулся к стене и только сейчас понял, что малость увлёкся: межкомнатная перегородка напоминала крышку от перечницы.
― Да я…― Фёдор глядел на стену и никак не мог взять в толк, что произошло. ― Обычно они спорят, выхватывают инструмент, а я только говорю, как делать и что не так, а тут…― он пытался восстановить хронологию событий.
Паша подошёл и, молча вставив несколько дюбелей, прикрутил полки.
― Всё готово, ― протянул он бумаги хозяевам.
С тех пор семья Достоваловых больше никогда не ссорилась.
***
В офисе Пашу встречали как героя. «Муженьки» хлопали его по плечу и отмечали успех.
― Вы, наверное, очень общительный, раз так легко справились с нашими самыми сложными клиентами, ― интересовался директор у Паши о его методах, вызвав мастера к себе в кабинет.
Паша молчал.
― И дружелюбный! А ещё ― отличный слушатель! ― заметил мужчина и счёл необходимым поделиться с Пашей своими взглядами на жизнь: рассказал ему о способах уходить от налогов при построении бизнеса, о женщинах, которых соблазнял, когда сам работал "муженьком", о том, как воровал деньги в церкви, чтобы купить первую дрель, с которой началась его империя, и закончил личными страхами...
Паша слушал и молча кивал.
Директор так увлёкся, что опомнился лишь через два часа откровений и пообещал Паше повышенную ставку, если тот будет молчать об этом разговоре. Паша снова кивнул и начал молчать ещё усерднее. Начальник принял это за хороший знак.
Через месяц все проблемные клиенты закончились. А через два месяца Паша приехал на работу на новой машине и женатый на Подлюгиной, которая после того ремонта явилась в контору и сказала, что её раньше никогда так романтично не игнорировали.
Паша был самым успешным «муженьком» фирмы, и все завидовали его выдержке и безупречному пофигизму. Коллеги без конца спрашивали: в чём секрет, но Паша молчал. И каждый сам придумывал ответ на свой вопрос. Но секрет у Паши всё-таки был...
Раз в месяц молчун пропадал с горизонта. Он уезжал на все выходные в какую-нибудь глушь за двести километров от города, но никому не сообщал куда ― даже жене.
Он доезжал до огромного глухого леса и, оставляя машину на дороге, ещё полдня тратил на то, чтобы пройти до нужного места пешком. Там, в дремучем первозданном краю, где не было ни единой человеческой души, Паша открывал рот и начинал кричать. Он кричал так громко и так долго, что медведи спешили убраться в соседние области. Изо рта Паши вываливались настолько грязные слова, что проплывающие в небе облака краснели без помощи закатного солнца, а трава на поляне увядала. Отведя за несколько часов душу, Паша возвращался в город отдохнувшим, обновлённым и молчаливым.
И так до следующего месяца.
Александр Райн
Мне что-то около 10, моему деду 80. Едем в поезде. В тамбуре кyрят дeмбеля, рyгаются мaтoм, выпeндриваются.
Полно народу, но никто не сделает замечания. Мой дед им тихонько: «Ребята, вы ж погоны позорите».
И тишина.
Другой раз — стою с дедом в очереди. Продавщица xaмит всем. Досталось и деду. Он ей в ответ, наклонясь к её уху, чтобы никто не слышал, мягким голосом: «Девушка, с Вашей внешностью надо быть вежливей». Продавщица смутилась.
Дед молча улыбнулся ей и понимающе кивнул головой.
Ещё случай. Иду с дедом с прогулки. По дороге нарвал каких-то диких цветов, типа букет для бабушки.
Подходя к подъезду наблюдаем сцену, как какой-то начальник чexвостит нашу дворничиху не стесняясь в выражениях.
Дед, демонстративно не замечая начальника (а деда уважали), обращается к дорничихе на вы по имени-отчеству: «Тамара Ивановна, мы с внуком вам букет собрали».
У дворничихи улыбка, начальник как обocрaлся, а я в недоумении, ведь букет-то бабушке.
Ещё больше удивился, почему бабушка хохотала, когда дед ей с порога эту историю рассказал. Я не мог понять, как так — я собрал букет, дед его отдал какой-то тётке, а бабушка рада.
Как-то раз деда спросили: «А как было при Стaлине?»
Дед ответил коротко: «При Стaлине перестали бояться Бога».
Меня всегда удивляли такие ответы — короткие, к которым он явно не готовился и после которых остается только молчать.
У меня так не получается…
Автор: Е_Л (С)
Моя мать была неудачницей. Злой и обиженной на жизнь. И всё бы ничего, но свою злобу по поводу неудач она вымещала на мне. Орала каждый божий день за каждую ерунду. За пятно на одежде. За три просыпанные крупицы соли во время обеда. А вот за порванные на улице штаны мать била меня. Била жёстко, если не сказать жестоко – то есть, не ремнём по попе. А руками и ногами, куда попадёт. Я понимал, что мать озлобленна и несчастна. Терпел, шмыгая носом. Мне было в ту жёсткую пору от пяти до восьми лет, я в любом случае не смог бы ей ответить. Да и как? Не будешь же бить собственную мать.
- Мам, а где мой папа? – спрашивал я иногда.
- Зачем тебе папа? Я тебя что, не кормлю-не одеваю? Пашу, как проклятая, еле концы с концами сводим, а ты… - зло отвечала мать.
Ну, да. А я соль просыпаю да вещи рву и пачкаю. Ответа на свой вопрос я так и не получил. Кто был моим отцом? Матери не везло в личной жизни точно так же, как и во всём остальном. Думаю, немалую роль тут играл её ужасный характер. Например, в том, что мать то и дело выгоняли с работы. Кто будет терпеть на работе женщину с таким жутким характером.
А потом появился он. Геннадий. Гена. Что он нашёл в моей матери – непонятно? По-моему, он просто тоже был не особо удачлив в делах, и даже не имел собственного жилья в нашем городе. А у матери была какая-никакая, а своя квартира – досталась от бабушки. Мать в ту пору кое-как держалась за место поварихи в заводской столовой, а Гена работал в сборочном цехе. Через неделю после знакомства он уже жил у нас.
- Привет, мужик! – пожал он мне руку своей здоровой лапищей. – Как тебя зовут?
- Саша. – застенчиво сказал я.
- Ну, и молодец, Саша! Не робей. Я – Гена. В каком классе?
- Во втором.
- Учишься хорошо?
- Хорошо он учится. Лучше бы матери помогал. – встряла мама.
- Учись, сынок. – негромко посоветовал Гена. – В жизни пригодится.
И обвел взглядом стены в нашей обшарпанной двушке.
Я именно поэтому и учился. Я так жить не хотел.
Как-то раз, насыпая семечки из пакета себе в тарелку, я просыпал добрую горсть на пол.
- Бестолочь! – заорала мать. – Я только полы помыла. Ни черта не делаешь, так хоть не пакости.
И отвесила мне такую затрещину, что я чуть не пробил головой шкаф, около которого стоял. Гена, который пил чай, сидя за столом, и подпрыгнул от неожиданности ещё тогда, когда мать завопила, стукнул кулаком по столу.
- Галя!
- Что? – притихшим голосом спросила мать.
- Ничего. Дай мне пряник, пожалуйста.
После этого никто не произнёс ни звука, пока я не вышел из кухни. Вышел я не сразу – сначала собрал с пола всё семечки в гробовой тишине. А когда уже был в своей комнате, услышал, что Гена громко ругается. Мне стало дико любопытно. Я, рискуя быть пойманным, пошёл подслушивать.
- … чтобы больше я такого никогда не видел! Как ты можешь? Да за что?
- Я устаю. – оправдывалась мать. – Работа, дом. А он не уважает мой труд.
- Во-первых, он – ребёнок! А во-вторых, ты научила его уважать твой труд? Ты вообще уделяешь ему время? Чем-то занимаешься с ним?
Мать молчала.
- И как часто у вас это… происходит?
- Да что ты, Геночка, что ты! Ну какое часто? Ну отвесила пацану подзатыльник сгоряча, с кем не бывает?
- Со мной не бывает. Я не бью тех, кто не может мне ответить. Это низко.
Мне хотелось вбежать в кухню и сказать, что она врет! Что бьет она меня часто! За всё. А на самом деле за то, что не получается у неё. Мои косяки лишь предлог. Но Гена так растрогал меня своим заступничеством, что я не мог ни бежать, ни говорить – слезы комом стояли у меня в горле.
- Галя, если ещё раз такое случится, я уйду. Я не буду жить с тобой, с такой…
Мать клятвенно заверила Гену, что больше никогда. Что поразительно, она сдержала своё слово. А Гена с той поры сам начал уделять мне время. Интересовался моей учебой, радовался отличным оценкам. Брал меня с собой на рыбалку – это был его любимый отдых. Затеяв ремонт, Гена подошёл ко мне:
- Саня, будешь помогать? Или по учёбе занят?
Я с радостью согласился помогать. И очень старался всё делать правильно. А Геннадий хвалил меня без конца. Мне кажется, что гораздо больше хвалил, чем я того заслуживал.
Когда мы закончили кухню и любовались на дело рук своих, я неожиданно для самого себя спросил:
- Ты надолго с нами?
- Как пойдёт. – пожал плечами Гена.
- Ясно. – с бесконечной горечью вздохнул я.
А Гена спохватился, присел на корточки и заглянул мне в глаза:
- Я постараюсь. Честно.
- А я могу звать тебя папой?
- Если захочешь – конечно! Конечно да, сынок!
Я звал его папой. Сначала неуверенно и тихо. Потом громко и часто. Я полюбил Гену всей душой и ночами молился, чтобы он задержался с нами подольше. Видимо, кто-то там наверху услышал мои молитвы. Мать забеременела, и они с Геной поженились. Я тогда жутко испугался, что получив собственного ребёнка, Гена не будет так любить меня. Однажды они пришли из поликлиники – у мамы уже был приличный живот – и отчим радостно объявил:
- А у нас девочка будет! Я так счастлив. Полный комплект теперь.
А мать ласково потрепала меня по волосам. Она изменилась по отношению ко мне, когда обрела женское счастье и поняла, что счастье будет долгим. Гена не только стал хорошим отчимом, но и вернул мне мать.
Родилась Варя. И Гена очень любил свою дочь, но ко мне продолжил относиться также, как раньше. Варька была интересной. Агукала чего-то там, улыбалась беззубым ртом и не умела управлять своими руками и ногами. Сестра росла здоровой и красивой. Я защищал её и оберегал. Иногда думал, что было бы с матерью и со мной, если бы не появился в нашей жизни такой вот Геннадий. Мрак! Думать было страшно.
Варюхе было девять, когда я уехал учиться в столицу. Школу я окончил с золотой медалью. Варя, которая относилась к учебе с ленцой, часто выслушивала от отца:
- Бери пример с Сашки! Парень знает, чего хочет. Старается. А тебе бы всё в телефоне сидеть.
Варя показывала Гене язык, а потом обнимала за шею, и он таял.
На перроне мать вцепилась в меня, как будто провожала на войну.
- Мам, да ты чего? Я же приезжать буду!
- Прости меня, сынок. Прости меня! Прости за всё! – и ревела белугой.
Гена обнял нас всех, и Варька куда-то там прилепилась, хотя до этого фоткалась на фоне поезда. Наобнимались, я сказал маме на ухо, что она лучшая мама на свете, и укатил в Москву.
В Москве я поступил в университет и нашёл подработку. Денег не хватало, но я копил на подарки своим. Особенно почему-то хотелось порадовать Гену. Сдав зимнюю сессию, я поехал домой на каникулы. Подарил Варе красивый чехол на телефон, матери серебряные сережки, а Гене – крутые снасти для рыбалки. Отчим прослезился.
- Даёшь, мужик! Спасибо.
Вечером мы сидели за столом, мать в честь моего приезда наготовила разносолов. Гена вызвал меня в кухню и негромко сказал.
- Саня, тут такое дело… объявился твой отец родной. Понимаю, спустя столько лет. Но он пока в городе, оставил телефон. Мать была против, но я взял. Подумал, вдруг ты захочешь…
Я ошарашенно молчал минуту. В голове возникли не самые радостные флэшбеки.
- Мама, а где мой папа?
И материн истерический крик в ответ. Гена ждал, внимательно глядя на меня. В глазах почему-то читалась тревога, в руке зажат листок бумаги с телефоном. Я взял бумажку, разорвал и швырнул в мусорное ведро.
- Бать, ты с ума сошёл? Какой такой ещё родной отец? Ты мой отец. Никаких других отцов мне не надо.
Он снова прослезился, и мы крепко обнялись. Стареет батя… становится сентиментальным.
"Мистика в моей крови" © ... Стырил
Дело было вечером, в прошлую осень. К моему другу на мойку заехал клиент и спрашивает:
- Почём пропылесосить салон?
- Четыреста пятьдесят, - деловито отвечает мой друг.
- Мне нужно чтобы ни одной пылинки не осталось. Чтобы я в лупу ничего не нашёл.
- А ну такая - десять тысяч.
- Да вы все охренели здесь что ли? Не бывает таких цен!
- Так и уборок таких не бывает.
- Ну всё, я - из мэрии!
- Так бы сразу и сказали, - ответил мой друг и ушёл домой.
Испугался наверное - страшные же люди.
На работе. Обсуждаем что, да как обстоят дела с зарплатами в Европе. После небольшого спора о размере средней зп. в Испании (почему-то), один из нас провозгласил:
- О, глядите объявление: механик по кондиционерам в этой вашей Испании - 7к евро.
Второй коллега чуть не подавился чаем:
- Ты что, серьёзно? Ну всё, тогда я сваливаю.
- Куда это ты сваливаешь? - удивился первый. - Ты же ни разу не "кондиционерщик"? И испанский не знаешь.
- Ерунда, переквалифицируюсь, а за 7к евро я тебе испанский на ходу выучу.
- Ладно, похихикали и будет.
- Lo digo en serio, idiotas (Я серьезно, идиоты).