Работайте братья!
Так как интернет всё помнит, то пусть запомнит и мою Маму, которая вчера ушла из жизни
Я однажды участвовал в интересном и поучительном эксперименте - мы имитировали прорыв из окружения солдат из разных подразделений - взаимодействие группы людей, случайно собравшихся в лесу и все это - в экстремальных условиях, конечно.
Нас было 18 человек, 3 группы по 5 солдат, плюс три командира, и мы должны были нести ещё трёх раненых - 3 50-тикилограммовых мешка с песком на импровизированных носилках.
Договорились, что имитируем по-честному - без навигаторов, без магазинов, ресторанов, алкоголя, лекарств и тому подобное. Пройти 120 км за пять дней нам тогда казалось вполне реальным.
Купили стандартные сухпайки, остальную еду мы должны были добывать в лесу сами. Решили, что днём отдыхаем, идём ночью. Кроме того, пару часов в день мы должны были имитировать прорыв обороны противника с боем.
Первый день ещё было нормально, эйфория и всё интересно и забавно.
Второй день мы уже устали, выдохлись и морально и физически, стали ссориться кому нести раненых, да еще плюс прошел сильный ливень, все были мокрые и грязные.
Та еда, которую мы смогли найти в лесу - ягоды, грибы и разные травы, не восполняла наших физических усилий. К тому же выяснилось, что еды в лесу практически нет, да еще и большинство не умеет ее искать, и не отличает съедобное от несъедобного.
Решили отказаться от прорыва с боем, слишком много сил и времени тратилось на это, будем по-тихому обходить заслоны противника. И идти всё-таки днём - ночью это было слишком тяжело и опасно, четверо травмировались, и я в том числе.
На третий день все окончательно развалилось и почти закончилась еда. Мы не смогли пройти и 20-ти километров в этот день, все перессорились, командиров не слушались, раненых пришлось бросить. Вечером решили разделиться на мелкие группы по уровню подготовки и прорываться налегке. Но это не помогло.
На четвёртый день эксперимент был прекращен:
- часть людей уже просто не могла идти, отдали оставшееся продовольствие более сильным товарищам и сдались,
- одна группа заблудилась,
- вторая дошла до реки, с трудом переплыли, чуть не утонули, и дальше благоразумно отказались продолжать,
- группа из двоих, самых слабо подготовленных, перешли реку вброд, разожгли костер, просушились и прошли дальше ещё 10 км, но потом окончательно выдохлись и сошлись дистанции.
Они прошли дальше всех, потому что мы их берегли - они выполняли меньше всего работы и сохранили силы.
К тому же один их них сжульничал - взял с собой Сникерс и на этом допинге они вдвоём продержались ещё почти половину суток. А второй хорошо ориентировался на маршруте.
Короче говоря - из окружения мы не вышли. До точки сбора оставалось ещё 30 км
Выводы. Как бы я поступил в реальной ситуации имея уже подобный опыт:
- Раненых нужно было сразу оставить, хоть это не по-товарищески и жестоко. С ранеными перемещаться слишком тяжело, неудобно, медленно и больше вымотались те, кто их нёс.
- На мелкие группы нужно разбиваться не по уровню подготовки, а, по условно говоря - "родственным" связям. Незнакомый человек не поможет чужому для него в критической ситуации, а друг друга выручит, даже если ему самому будет грозить опасность.
- Нужно заходить в деревню и просить помощи. Хотя это и очень опасно - в деревне могут быть войска противника. Но к примеру - ведро картошки, стакан сахара или мёда и обезболивающая мазь очень сильно бы нам помогли
- Без хорошей карты или местного проводника шансов спастись нет. Ночью, да еще если отовсюду слышны выстрелы, сориентироваться на незнакомой местности невозможно
- Без лидера, который смог бы организовать группу и повести за собой - ничего не получится. Все тянут в разные стороны, как лебедь рак и щука, договориться друг с другом из-за стресса не получается
- Силы и скорость перемещения падают по экспоненте. На третий день, большинство из нас, идти ещё кое-как могли, а сражаться уже вряд ли.
Вернувшись домой и немного придя в себя, я уже другими глазами перечитал книгу "Разгром Брянского фронта” про операцию Тайфун.
Как наши деды смогли с боями прорываться неделями из окружения, вынося раненых и катя на руках пушки, что они пережили - я себе даже представить не могу.
И как командиры смогли организовать, голодных, измотанных боями, а когда и уже павших духом, людей на прорыв, сохранили дисциплину, вывели к своим более-менее боеспособные части и уже на следующий день сражались, отражая атаки танков - это просто невероятно!
Сегодня в Кировском районе Саратова поздравили со 105- летием участника Великой Отечественной войны Михаила Васильевича Маркина.
Михаил Васильевич родился 2 февраля 1919 года в селе Старая Лопатка Петровского района Саратовской области.
В армию был призван 19 сентября 1939 года Кировским РВК города Саратова.
В годы Великой Отечественной войны воевал на Забайкальском фронте. Служил в 54-й подвижной танко-ремонтной базе. Войну закончил в звании сержанта.
Михаил Васильевич награжден орденом Отечественной войны 2 степени, медалями Жукова, "За боевые заслуги", "За победу над Японией".
Из наградного листа
Работал я участковым. Дело было примерно в 2005 году. Тогда по пенсионерам цыгане ходили, и деньги на "новые" деньги меняли. Поймать мы их ни как не могли, замучились. Дошло до того, что шеф сделал объявление в местную газету, о том, что пенсионеров обманывают, и ни какой замены денег не производится. Ну... - прошла, наверное, неделя... В дежурку позвонил старичок
-Аллё? Милиция? Это вы мошенниц ловите?
-Ловим дед.
-Эти мошенницы у меня сидят, чай пьют. Думаю, что минут на 15 задержу, приезжайте!
Приехали в адрес, точно, две цыганки. Я объяснения начал брать, как они ему предлагали деньги поменять, помимо ключевых вопросов, необходимо было установить личность.
-А как Вы поняли, что это мошенницы?
-Ну, в газете писали.Они представились сотрудницами "собеса". А я в "собесе" всех знаю. Оно быть может новенькие сотрудницы? А я гляжу - обе в шубе, норковой, на шее цепочка золотая с палец толщиной... Оно, конечно, может и муж подарил, только вот обручального кольца нет. Они меня давай про деньги спрашивать, а я их усадил чаю попить. Я знаю, что начальник нашего "собеса" Иван Иваныч. И вот тут я их и спрашиваю: "А как, ваш начальник, Семён Семёныч, поживает? А они мне, мол, "отлично поживает!". Вот я вам и позвонил.
Я по-дурости своей, похвалить деда решил, за смекалку.
-Вот, Вы - говорю - как ловко с ними, буквально с поличным сдали! Вы раньше ни где не служили?
От ответа я офигел.
-Я таких ещё в Прибалтике гонял. В 1950-м службу окончил.
Зотов Василий Иванович родился 28 декабря 1923 года в селе Алексеевка Аркадакского района Саратовской области в крестьянской семье. К началу Великой Отечественной войны ему исполнилось 18 лет.
Со 2 ноября 1941 года проходил командирские курсы в Саратовскм военном училище. В июне 1942 года, по их окончании, получил звание сержанта и был направлен на фронт в 119 дивизию 21 армии. Воевал до 20 января 1943 года. В этот день получил ранение. Два месяца пролежал в госпитале в Москве. С марта воевал на Западном фронте в той же дивизии и армии. В 1944 году стал старшиной. Освобождая города и сёла от фашистских захватчиков, дошёл до Бреста.
Командование приняло решение оставить полк охранять и защищать границу Советского Союза. До 1948 года Василий Иванович служил на границе. Демобилизовался 17 августа 1948 года.
С 20 августа 1948 года по 11 октября 1956 года работал в Росташовской школе учителем физкультуры. Затем много лет проработал заместителем директора Балашовской опытной станции. В январе 1990 года ушёл на заслуженный отдых. Ветеран труда.
Награжден Орденом Отечественной войны II степени, медалями "За оборону Москвы", "За победу над Германией" медалью Жукова и другими.
Маме было 15 лет, когда она радостная перед новым годом зашла в магазин. Это был 1964 год. Мама уже точно не помнит - то ли ей премию дали, то ли зарплату, но она говорила, что ощущала себя жутко богатой.( да она работала уже) И она увидела ее... нет ЕЁ! Она светила и манила, звала. Она была дорогой. Стоила, по маминой памяти больше 3 рублей. Но мама ее купила. Продавец - грузин ей говорил - новое изобретение, неоновая звезда! Век светить будет, мамой клянусь! Бери, красавица!
Мама купила. Она говорила, что мало что помнит из своих покупок, а звезду помнит. И время прошло и мама переехала и мы у нее родились. А теперь про меня:)
Я выросла под этой звездой. Я родилась в 1977 году. Я вообще считала, что елка это обязательно со звездой. Мама говорила, что я лялькой смотрела на эту звезду и ахала. Так она мне нравилась. А когда она повела меня куда-то на представление, а я там разглядела на елке макушку-типа пика-сосульки, я разревелась, что елка не настоящая, на ней нет звезды!
Я когда замуж вышла - попросила у мамы звезду в приданое. Она рассмеялась, мол, ну так забирай, ты так ее всегда любила. И вот она... я сегодня повесила только ее и гирлянды, завтра буду игрушки и мишуру вешать. Скоро 60 лет как эта звезда в нашей семье. И путь она горит мало - ну условно месяц в год - она горит, работает и осталась такой же как и есть:)
Вчера замерз дома и решил утеплиться. И надел старую рубашку. Теплую фланелевую рубашку. Рубашку деда. Бабушка отдала мне ее, когда деда не стало. Это было 22 года назад.
Помню, как не носил и не стирал ее несколько лет, потому что она пахла им. Пахла им, одеколоном, машинным маслом и мятой. Он очень любил чай с мятой. Помню, как доставал эту рубашку из шкафа и просто нюхал. Этот запах напоминал о нем и пытался обмануть мозг, давая ощущение, что дед все еще жив. Потом я убирал рубашку обратно, моля всех богов мира, чтобы запах не выветрился.
Тогда мне его очень не хватало.
У меня не было отца. Зато был дед. Нет, не так. Был Дед.
Самое яркое воспоминание о дедушке – это его руки. Кисти рук. Большие и почти бронзовые от въевшегося в кожу загара. Одна его ладонь – это две моих. Хотя, гигантом он не был.
Когда мне сообщили, что дед умер, первая картинка, которая появилась в моей голове – это дед, лежащий в поле среди цветов. Не знаю, как и почему она возникла перед глазами, но, когда я приехал на похороны, я узнал, что дед умер в поле, и нашли его лежащим среди полевых цветов.
Он умер, когда мне было 17. Он не увидел, как я закончил школу, как закончил институт, как пришел из армии, как женился и как стал отцом. Уверен, он бы очень радовался правнуку, точно так же, как радовался мне.
Он всегда улыбался, глядя на меня. Он видел во мне не внука, а сына, ведь своих сыновей у него не было, были только дочки. А он всегда хотел парня.
Помню, как он учил меня (как в фильме «Любовь и голуби») ползать по пластунски, как мы искали в переставшей моргать гирлянде перегоревшую лампочку, как чинили крыльцо, и как несли ночное дежурство на огороде, когда рядом с нашей деревней несколько дней стоял цыганский табор. Это были одни из лучших моментов детства.
Дед научил меня всему – починить кран, прибить полку, прочистить карбюратор. У него был заветный чемоданчик, в котором лежала волшебная синяя изолента, кусачки, молоток, мотки проволоки и еще куча всякого нужного и не очень инструмента. И когда мне разрешалось прикоснуться к этому ларцу сокровищ, я был на седьмом небе от счастья.
Помню, как мы ставили с ним забор в деревне. Мне было лет семь, и он дал задание укрепить уже приколоченные им жерди к столбам. Понятно, что укреплять их не было никакого смысла, но дед сказал, что моя помощь ему просто необходима, вручил мне молоток и гвозди, показал, как и куда нужно колотить.
Я обколотил гвоздями всё. И жерди, и столбы, и калитку. Наверно, такой бессмысленной траты гвоздей свет еще не видывал. Гвозди были абсолютно везде. Помню, бабушка ворчала, что я перевел столько гвоздей понапрасну, а дед только ухмылялся – пускай учится! А я был неимоверно горд собой, на сто процентов уверенный в том, что без меня забор при первом же ветре бы развалился.
Помню его трактор, огромный тракторище, на котором он работал.
Примерно вот такой.
Помню, малым, всегда ждал его приезда на обед, чтобы, пока он кушает, посидеть в таком красавце.
Одно из самых ярких воспоминаний – рассказ деда о том, как он в детстве грел ноги, когда пас коров. Обуви не было, и чтобы ноги не мерзли, он просто вставал босыми ногами в свежую коровью лепешку и стоял в ней, пока она не остывала. А когда она остывала, он искал другую, потеплее.
Наверное, поэтому, он всегда очень бережно относился к обуви. Он даже ходил так, что его обувь всегда оставалась чистой и в дождь и слякоть. Помню, как бабушка постоянно удивлялась тому, что идя вдвоем с ним по одной и той же дороге, он всегда оставался чистым, а ее обувь и ноги – забрызганными чуть не до колена.
А еще он никогда не матерился. Нет, может быть, на заводе он и отпускал крепкие словечки, но при родных и знакомых самое ругательное слово от него было слово «собака».
Не заводится запорожец – собака!
Ударился о косяк в бане – собака! (сколько помню – он всегда бился затылком об этот чертов косяк)
Сорока утащила яйцо из курятника – собака!!!
Ах, да – дед очень любил своих кур. Даже давал каждой имя. Из всей семьи только мне было разрешено тоже участвовать в раздавании имен. Помню, была одна курица, которая перестала нестись, пытаясь высидеть птенца. Как говорили у нас в деревне – запарИла (типа, сидеть на яйце – парить). Я, будучи еще мальцом, недолго думая предложил назвать эту курицу Парнушкой. Ну, она же запарила. Похихикав, взрослые отклонили мое предложение. А я еще долго дулся, не понимая почему.
А еще дед никогда меня не ругал. Нет, у него нельзя было забаловать – он был строг, но справедлив. Однажды я запер его в бане (случайно), и он просидел там несколько часов (не хотел ломать дверь), пока мы ходили с бабушкой в соседнюю деревню. И мне за это ничего не было, только укоризненный взгляд. А вот если бы я запер бабушку, то получил бы по жопе. Хотя, бабушка у меня тоже золотая. Про нее расскажу в другой раз.
А дед … Благодаря деду у меня был отец!
Всем добра!
В 1999 году боевики из Чечни под командованием Шамиля Басаева и Хаттаба вторглись в Дагестан. Несколько дней дагестанцы сдержали опытных боевиков на перевалах, что позволило выиграть время и к месту боёв подошли федералы. Так началась вторая чеченская война.
Если бы дагестанцы самоустранились, запылал бы весь Дагестан. Россия всё равно бы победила, но более высокой ценой. Дагестанцы проявили себя как герои.
Ещё один дагестанец стал Легендой. Его звали Магомед Нурбагандов.
Я прошу не забывать об этих людях, когда заходит речь о дагестанцах.
Я помню свой первый бой, в котором из нас, сорока двух человек, осталось в живых четырнадцать.
Я ясно вижу, как падал, убитый наповал, мой друг Алик Paфаевич. Он учился во ВГИКе, хотел стать кинооператором, но не стал…
Мы бежали недалеко друг от друга и перекликались — проверяли, живы ли. И вдруг:
— То-o-o-ли-ик!
Обернулся. Алик падает…
Рядом кто-то кричал:
— Чего уставился? Беги со всеми, a то и самому достанется, если на месте-то…
Я бежал, не помня себя, a в голове стучало: нет Алика, нет Алика… Помню эту первую потерю как сейчас…
Из оставшихся в живых сформировали новый полк — и в те же места. Грохот такой стоял, что порой сам себя не слышал. A однажды утром была абсолютная тишина, и в ней неожиданно:
— Ку-ка-ре-ку-у!..
Петух какой-то по старой привычке начинал день. Было удивительно, как только он выжил в этом огне. Значит, жизнь продолжается…
A потом тишину разорвал рев танков. И снова бой.
И снова нас с кем-то соединили, и снова — огненная коловерть… Командиром нашего взвода назначили совсем молоденького, только что из вoeншколы, лейтенанта. Еще вчера он отдавал команды высоким, от юношеского смущения срывающимся голосом, а сегодня… я увидел его лежащим c запрокинутой головой и остановившимся взглядом.
Я видел, как люди возвращались из боя совершенно неузнаваемыми. Видел, как седели за одну ночь. Раньше я думал, что это просто литературный прием, оказалось — нет. Это прием войны…
Ho там же я видел и познал другое. Огромную силу духа, предельную самоотверженность, великую солдатскую дружбу. Человек испытывался по самому большому счету, шел жесточайший отбор, и для фронтовика немыслимо было не поделиться c товарищем последним куском, последним куревом. Может быть, это мелочи, но как передать то святое чувство братства — не знаю, ведь я актер, а не писатель, мне легче показать, чем сказать.
Говорят, человек ко всему привыкает. Я не уверен в этом. Привыкнуть к ежедневным потерям я так и не смог. И время не смягчает все это в памяти…
... Мы все очень надеялись на тот бой. Верили, что сможем выполнить приказ командования: продвинуться в харьковском направлении на пять километров и закрепиться на занятых рубежах. Mopoз стоял лютый. Перед атакой зашли в блиндаж погреться. Вдруг — взрыв! И дальше — ничего не помню… Очнулся в госпитале. Три ранения, контузия. Уже в госпитале узнал, что все, кто был рядом, убиты. Мы были засыпаны землей. Подоспевшие солдаты нас отрыли.
B госпитале меня оперировали, вытащили осколок, a потом отправили caнпоездом в другой госпиталь, находящийся в дагестанском городе Буйнакске. Помню заставленные кроватями длинные коридоры. И громкий, словно пытающийся сдержать неуемную радость голос Лидии Руслановой: "Валенки, валенки…"
Пластинку ставят несколько раз. Мы знаем: это по просьбе бойца, который сейчас на операции. Ему надо было срочно ампутировать ногу, a в госпитале не осталось анестезирующих средств. Он согласился на операцию без наркоза, только попросил: поставьте "Валенки"…
Когда меня спрашивают, что мне больше всего запомнилось на войне, я неизменно отвечаю: "Люди". Есть страшная статистика: из каждой сотни ребят моего поколения, ушедших на фронт, домой возвратились лишь трое… Я так ясно помню тех, кто не вернулся, и для меня слова "за того парня" звучат уж никак не отвлеченно…
После ранения на фронт я вернуться уже не смог. Меня комиссовали подчистую, никакие мои просьбы и протесты не помогли — комиссия признала меня негодным к воинской службе. И я решил поступать в театральный институт. B этом был своего рода вызов врагу: инвалид, пригодный разве что для работы вахтера (я действительно побывал на такой работе), будет артистом. И здесь война вновь страшно напомнила o себе — требовались парни, а их не было… Так что те слезы в фильме "Белорусский вокзал", в квартирке бывшей медсестры, вовсе не кинематографические.
Лично я не стал бы называть войну школой. Пусть лучше человек учится в других учебных заведениях. Но все же там мы научились ценить Жизнь — не только свою, a ту что c большой буквы. Bce остальное уже не так важно…
Сегодня 12 лет, как погибла в авиакатастрофе хоккейная команда Локомотив Ярославль. Помянем ребят, пусть им земля будет пухом.
