Я служил в армии давно. В свете последних событий с Якутским героем- это без сарказма, - ничего не изменилось. Тупые солдафонский приказы: «пойди туда не знаю куда принеси то не знаю что» по- прежнему притча во языцех. Послать двух якутов на мотоциклах в кишащее хохлами село, чтобы они водрузили флаг над штабом неприятеля- это посильнее Суворовского перехода через Альпы.Одного сразу срезали из пулемета. Второй неделю кошмарил превосходящие силы противника. Я уже несколько дней охуеваю/ зачеркнуто/ под впечатлением от командиров этого якутского паренька с пятью детьми. Шесть километров. Никого не прислали на подмогу. Новых якутов подвезут.

Всем здравия желаю 🫡
Вот и всё, я в командировке 💪🏼
Прибыл в пункт временной дислокации для проведения боевого слаживания в составе подразделения. Выходных не будет. Всё в ускоренном режиме. В начале недели уже убываем на задачи 🎯
Буду беречь себя и своих Братьев по оружию в составе вверенного мне подразделения.

Враг будет разбит – победа будет за нами! Наши Курские Земли будут освобождены! 🇷🇺🫡

3 Декабря в России отмечается
День Неизвестного Солдата в память о погибших в боевых действиях российских и советских воинах чьи имена остались неизвестными

Сегодня пошёл в армию мой младший брат. Распределили далеко. Пожелайте ему удачи, пожалуйста.

К друзьям приехал в гости. Через месяц, как дембельнулся. Год 2001.
Они участок купили за городом. 10 соток. Пока только времянку поставили. Ну и шашлык там, новоселье, бухняч. У меня спрашивают: раскладушка у нас только, тебе норм?
А у меня флешбэки, как я в армии в сушилке 12 часов рубанул в кайф на круглой батарее)))
Конечно, мне раскладушка норм!!! Да это пиздец, какой норм)))!!!
п.с. Вы не представляете, какой вкусный зелëный лук, который мы поливали два месяца в подвале казармы. Это пиздец, если, честно, 48 грядок 2×6 метров зелëного лука!! В подвале под фиолетовыми лампами. 48 ебучих грядок! Всё полить, разрыхлить и нас 6 человек. Но это стало очень вкусной хуйнëй, когда договорились с хлеборезом. О, это особо важный человек в армии, хлеборез. Он нам хлеб и соль, мы ему лук. Бесконечное количество лука. После этой договорëнности всë поменялось в моей жизни. У меня был лук, хлеб и соль. Я не буду вам объяснять. Это было золотое дно)))

Журналисты побывали в гостях у Андрея Сычёва и узнали как он живёт сейчас.
18 лет назад, в январе 2006 года, о 19-летнем парне из свердловского города Краснотурьинска узнала вся страна. Рядовой срочной службы Андрей Сычев стал инвалидом после издевательства сослуживцев в Челябинском танковом училище.
Дело рядового Сычева — одна из самых громких историй об армейской дедовщине

Может тут найдутся те кто есть на этом фото , поднимите в верх, для минусов оставлю в коментах.

В армии я прослужил ровно 25 месяцев. Без отпуска. Два года и один месяц. С ноября 85-го по декабрь 87-го. 760 дней.

Из них двое суток я провёл в одиночной камере на гауптвахте. Или по-простому — на губе.

Я уже прослужил полтора года. Считался старослужащим. А тут в нашу роту прислали трёх молодых лейтенантов. Только-только из военного училища. Один из них стал заместителем командира роты по политической части. Была такая должность в Вооружённых силах Советского Союза.

И вот с этим-то молодым замполитом по фамилии Фадин и случился у меня конфликт. А дело было так.

Как-то дежурил наш молодой замполит по роте. И вечером заглянул в каптёрку. Где и застал рядового Пилипенко, самозабвенно раскрашивающего мой дембельский альбом.

— Красиво, — похвалил замполит рядового, — а чей это альбом?

— Младшего сержанта Фёдорова, — бодро отрапортовал Пилипенко.

Замполит послал за мной. Я пришёл.

— Почему вы заставляете вашего подчинённого рисовать вам альбом? — спросил меня замполит.

— Я не заставляю, — ответил я, — просто попросил.

— Попросил, — поддакнул Пилипенко, — и я сам вызвался.

Веснушчатое лицо замполита покраснело. Было видно, что он разозлился.

— Это использование служебного положения, — отчеканил он, — рядовой должен заниматься военной подготовкой.

— Вообще-то, сейчас вечер, — напомнил я лейтенанту.

— Значит, у него свободное время, — ответил замполит, — вот пусть и занимается своими делами.

— Вообще-то, сейчас по расписанию уборка прилегающей территории, — опять напомнил я лейтенанту, — а вверенная территория у нашего четвёртого взвода — это оружейная комната, коридор, умывальник и туалет. Пилипенко, твои три крайних от окна унитаза. Отодрать их так, чтобы блестели как зеркало. Через час проверю.

Пилипенко поник.

— За что? — трагическим шёпотом спросил он. — Я же ничего не сделал плохого.

— Во-первых, приказы не обсуждаются, — сказал я, — а во-вторых, если ты что-то рисуешь, то ни в коем случае не должен попадаться на глаза офицерам. Ты должен слиться с местностью, чтобы никакой лейтенант или капитан, а уж тем более майор, тебя не заметил. Как хамелеон. Так что иди и сливайся с унитазами.

— Есть сливаться с унитазами, — ответил Пилипенко и повернулся, чтобы идти выполнять моё распоряжение.

— Отставить унитазы, — вдруг заорал замполит, — вы что, товарищ младший сержант, издеваетесь надо мной?!

— Никак нет, — гаркнул я, — выполняю свои прямые обязанности.

— Ты сейчас сам пойдёшь унитазы чистить! — продолжал кричать Фадин.

— А чего это вы на ты перешли? — осведомился я. — Мы с вами, товарищ лейтенант, вместе не пили. Да и не буду я унитазы чистить. Вы не мой прямой начальник.

Лицо у замполита приобрело пунцовый оттенок. Глаза налились кровью. Он был прекрасен в гневе. 5 лет он учился. И вот наконец-то предстала возможность проявить свои таланты и покомандовать всласть.

— Мне-то что делать? — прервал паузу несчастный Пилипенко.

— Идите отдыхать, — скомандовал ему Фадин.

Пилипенко выдохнул «есть», развернулся и вышел из каптёрки.

— Товарищ лейтенант, — миролюбиво начал я, — ну что вы из-за пустяка так волнуетесь?

— Вы используете личный состав в личных целях, — отчеканил замполит.

— Хорошо, — так же миролюбиво продолжил я, — две недели назад у ротного сгорела проводка в квартире. Я с бойцом из второго взвода там целый день проторчал. Всё починили. И никто про личные цели ничего не говорил. Наоборот. Все были довольны. У ротного новая проводка. Мы от службы отдохнули. А какие пирожки жена ротного печёт! Пальчики оближешь.

И я блаженно улыбнулся, вспомнив вкус горячего повидла.

— Дорасти вначале до ротного, сопляк, — прошипел замполит, — тогда и поговорим.

— Зачем мне куда-то расти? — удивился я. — Я через несколько месяцев домой поеду.

— Поедешь, но без альбома, — сказал замполит.

— Послушай, Фадин, — я тоже перешёл на ты, — у нас разница два года. Чего ты тут из себя начальника корчишь? То, что у тебя на погонах две звёздочки, а у меня две полоски? Ну и что? Зачем из мухи слона раздувать?

— На вы ко мне обращаться надо, и не по фамилии, а по званию, — сказал замполит.

И тут моё терпение кончилось. Я подошёл вплотную к Фадину. Он отступил на шаг назад.

— Товарищ лейтенант, — отчеканил я, — идите на…

И я послал нашего замполита по матушке. Тот мгновенно побледнел. Открыл рот, чтобы что-то сказать. Но не успел.

— Ещё слово, и я вам морду набью, товарищ лейтенант, всего-навсего, — пообещал я вполголоса.

Фадин подавился несказанными словами, развернулся и выскочил из каптёрки. Позже выяснилось, что он побежал жаловаться.

Едва я успел спрятать свой дембельский альбом, как меня вызвали. К ротному, к майору Васильеву.

Я прибыл. Доложил о том, что прибыл. В комнате, кроме ротного, были Фадин, старшина и мой командир взвода.

Майор Васильев был краток.

— Ты, Фёдоров, совсем охренел, — сказал он, — хамишь, про какую-то сгоревшую проводку рассказываешь. Угрожаешь замполиту физической расправой.

— Виноват, товарищ майор, — громко и по слогам отрапортовал я.

— Виноват, — кивнул Васильев, — ещё как виноват. Сержантский состав у нас совсем уже от рук отбился. Один на зарядке с магнитофоном бегает. Второй вот матом офицеров обкладывает. Двое суток ареста.

— Есть двое суток ареста, — так же громко проорал я.

Стоящий в углу комнаты старшина крякнул.

— А за что ему арест выписывать? — спросил он. — За мат или за угрозу замполиту?

— Да вы с ума сошли, — ротный аж поперхнулся, — нас за такую формулировку самих на двое суток упекут. Запиши: за нарушение формы одежды. Вон, верхний крючок у него на хэбэшке расстёгнут. Не по уставу.

Вот так я нежданно-негаданно получил первый и последний раз в жизни двое суток ареста.

— Там постельного белья нет, — предупредил меня старшина, когда мы остались одни, — шинель с собой возьми.

— Спасибо, — поблагодарил я и отправился собираться.

Кроме шинели я взял с собой вещмешок. Куда положил два блока сигарет, туалетные принадлежности. И стопку книг. Чтобы использовать их вместо подушки.

В последний момент мой приятель притащил журнал «Юность».

— Тут про дембелей повесть, — сказал он мне, — про нас. «Сто дней до приказа» называется.

Я поблагодарил его. Накинул вещмешок на спину, сложенную шинель взял под мышку и пошёл к выходу, где меня уже ждал старшина.

— Товарищ младший сержант, ваше приказание выполнено, — перехватил меня на выходе Пилипенко, — унитазы чистые.

— Молодец, — похвалил я его, — завтра начинай учиться сливаться с местностью. Альбом в отсеке с сапогами спрятан.

Стоявший рядом старшина хмыкнул.

— Пошли, арестант, — сказал он, — будешь сливаться с гауптвахтой. Целых два дня.

И мы пошли. К караульному помещению. Где наш старшина передал меня с рук на руки невыспавшемуся старшему лейтенанту.

— А чего с шинелью? — спросил старлей. — Не положено.

— Согласно Уставу караульной службы в тёмное время суток можно, — ответил я.

Память в те годы у меня была великолепная. Я наизусть знал все четыре Устава.

Старлей хмыкнул, сходил не торопясь за Уставом. Нашёл нужную статью.

— Действительно, можно, — согласился он, — заходи тогда. В одиночную камеру. Курево в камеру хранения.

Камера представляла из себя помещение размерами два на три метра. Стены были отделаны цементом в стиле «шуба». И покрашены серой краской. Окошко было под самым потолком. Закрытое решёткой. Светильник располагался там же. На высоте трёх метров. К одной из стен были пристёгнуты нары. В двери было небольшое окошко, открывающееся снаружи.

Я бросил в угол шинель и книги. Потянулся. Ближайшие двое суток никакой казармы. Никаких рядовых, построений и проверок, нарядов и занятий. Я был один.

— Аллё, боец, — раздалось из соседней камеры, — кого к нам подселили?

— Из первой роты сержанта, — ответил часовой.

— А у меня кто соседи? — поинтересовался я, вплотную прильнув к двери.

— С автороты мы, — раздался голос, — за пьянку по трое суток схлопотали. Курить есть?

— У первой роты всё есть, — проворчал я и позвал часового: — Боец, в камере хранения мои сигареты. Достань пачку. По сигарете соседям, мне одну и себя не забудь.

— Не имею права, — ответил часовой.

— Молодец, — похвалил я его, — тогда позови разводящего или помощника начальника караула. Имею право позвать.

Часовой промолчал, но мою просьбу исполнил. Разводящий появился тут же. Караульное помещение примыкало к гауптвахте, и дойти до нас было делом одной минуты.

В течение нашего короткого разговора с разводящим мы нашли общих знакомых, поговорили о погоде и о грядущем дембеле. Разводящему предстояло служить ещё год.

— Земляк, — попросил я его, — проинструктируй своих часовых, чтобы сигаретками меня снабжали. Я там себе два блока притащил. В камере хранения лежат.

Камерой хранения назывался огромный железный шкаф, стоящий в коридоре гауптвахты. Ключ от него был у начальника караула. В шкаф складывались личные вещи арестованных, которыми они не могли пользоваться в камерах. В данный момент на верхней полке лежали мои сигареты.

— Так он же закрыт, — сказал разводящий.

— Отодвигаешь его от стены и снимаешь заднюю стенку, — подсказал я, — это ещё с прошлого года работает. Делюсь.

Разводящий проинструктировал часового и выдал мне и моим товарищам по несчастью по сигарете. Свою я скурил, пуская дым в замочную скважину. Потом через дырку в двери отдал окурок часовому.

Жизнь постепенно налаживалась.

На ужин нам принесли из столовой остатки варёной картошки и салат, который в быту мы называли мастика. От него была изжога и тяжесть в желудке. Во время ужина я и познакомился с соседями-алкоголиками.

Один рядовой и два ефрейтора накануне раздобыли где-то две бутылки водки и выпили её. Уютно расположившись в кабине ЗИЛ-130, водителем которого являлся один из ефрейторов. Там-то их и поймал командир взвода. Поймал и влепил трое суток.

— А тебя-то за что? — спросили они меня, поведав свою историю.

— А у меня статья политическая, — многозначительно сказал я, — с замполитом не сошёлся во мнении на организацию досуга личного состава.

Авторотовцы с уважением посмотрели на меня. Я же попросил послать весточку в мою роту с просьбой притащить чего-нибудь поесть. Если в столовой мастика была ещё съедобной, то, остывшая и заветренная, здесь она в качестве еды никак не годилась.

Вечером мне откинули нары. Я постелил шинель, положил под голову стопку книг и уснул. Было жестковато, но зато тихо.

Утром нары пристегнули обратно. Я умылся, привёл себя в порядок.

На завтрак мои товарищи по роте прислали банку тушёнки и банку сгущёнки. Которыми я великодушно поделился с тремя соседями из автороты. Досталось угощение и часовому. Мой авторитет поднялся до небес.

От получасовой прогулки во дворе я отказался.

— Сидеть так сидеть, — сказал я и забился в уголок читать повесть Полякова. До обеда я с ней справился. Повесть мне очень понравилась. И я передал журнал через часового авторотовцам. Для культурного просвещения.

Делать было нечего. Абсолютно. И я наслаждался этим. Сидел в уголке и листал принесённые с собой книги. Или смотрел в потолок и мечтал о гражданской жизни. Целый день. До самого вечера.

На ужин я со своими соседями по гауптвахте съел очередную банку тушёнки, присланную мне из роты. Покурил в замочную скважину. Поговорил с часовым о тяготах караульной службы. И лёг спать. На предварительно откинутые нары.

Ночь опустилась на войсковую часть номер 20115. Не спали лишь дневальные и караул. И не спал командир части. Полковник Абузяров, маленький и шустрый татарин. Которого до дрожи в коленках боялись все. Начиная от рядового и кончая начальником штаба. Наш командир был суров и беспощаден. Требовал от всех соблюдения Уставов и идеального порядка. Взыскания раздавал направо и налево, не считаясь со званиями и должностями.

В общем, именно в эту ночь Абузяров решил проинспектировать, как несут караульную службу во вверенном ему подразделении. Такие проверки он проводил не часто. Раз или два в год.

В караульное помещение он явился в 4 часа утра. Взгрел помощника начальника караула за внешний вид. Проверил действия часовых при учебном пожаре. Влепил выговор начальнику караула за результаты этой проверки. Потом перешёл в помещение гауптвахты.

Я в это время спал сном младенца. И не слышал ни беготни с дырявыми вёдрами, ни шмона в соседней камере, который устроил неугомонный полковник.

Мне снилась жена нашего ротного. Как она кормит меня пирожками с повидлом. Одета она была в короткий халатик. И я почему-то знал, что под этим халатиком у неё ничего нет. Я сидел за столом, смотрел на сидящую напротив жену ротного и жрал пирожки. И мне было хорошо. Потому что пирожки заканчивались, а жена ротного смотрела на меня с усмешкой и расстёгивала верхнюю пуговицу на своём халатике.

И тут вдруг меня кто-то ударил по ногам.

— А тут что за лежебока у вас валяется? — услышал я сквозь сон властный голос.

И опять удар по ногам.

Я вскочил с нар, с тоской отрываясь от пирожков, и увидел перед собой командира части. В руках он держал мой журнал, конфискованный только что у соседей-авторотовцев. В дверях, весь белый, стоял дежурный по караулу.

Вкус повидла моментально исчез из моих воспоминаний.

— Арестованный в дисциплинарном порядке младший сержант Фёдоров, — вытянувшись по струнке, отрапортовал я.

Брови командира части удивлённо поползли вверх.

— Первый раз в этом помещении мне кто-то по уставу отвечает, — проворчал он и добавил: — Тоже художественные книжки читаете? Развели тут беллетристику.

Абузяров шагнул к нарам. Наклонился к стопке книг, которая мне служила подушкой.

Самой верхней книгой оказался учебник сержанта. Полковник повертел его в руках, хотел что-то сказать, но не стал. Отложил в сторону.

Следующей книгой лежал том из собрания сочинений В. И. Ленина.

— А Ленин вам тут зачем? — удивился полковник.

— Занимаюсь, — отчеканил я.

В тесной камере мой голос звучал звонко и громко.

— В каком смысле занимаетесь? — Абузяров пристально уставился на меня.

— Меня завтра выпускают, — глядя чуть поверх головы страшного начальника, продолжил я, — а в пятницу политзанятия. Я готовлю доклад по работе Владимира Ильича. Апрельские тезисы.

— Да? — удивился полковник. — И что там интересного в этих апрельских тезисах?

— Они написаны после Февральской революции, и в них даны установки к подготовке свержения Временного правительства, — бодро начал я.

— Достаточно, — прервал меня полковник, — а за что вас арестовали?

— За нарушение формы одежды, — отрапортовал я, — верхний крючок был расстёгнут.

— Сколько дали? — поинтересовался полковник.

— Двое суток ареста, — ответил я.

— За крючок? — уточнил Абузяров.

— Так точно, — подтвердил я.

— Отдыхайте, товарищ младший сержант, — полковник по-отечески положил мне руку на плечо, постоял и вышел.

Двери захлопнулись.

— Из какой он роты? — услышал я голос грозного полковника.

— Из первой, — ответили ему.

Шаги в коридоре затихли. Хлопнула входная дверь. Проверка покатилась дальше.

Мы с авторотовцами покурили в замочные скважины, и я улегся спать. Им за мой журнал с антиармейской повестью командир части влепил ещё дополнительные сутки ареста.

Утром Абузяров вызвал нашего командира роты. Майор Васильев на негнущихся ногах прибыл в штаб. Где получил по полной.

— Что у вас происходит?! — орал Абузяров на посеревшего от страха ротного. — У вас сержанты в камере работы Ленина изучают. Вы вообще, что ли, с катушек съехали? Ещё раз подобное увижу — сами в камере будете апрельские тезисы учить. По пунктам.

Ротный потел, ел глазами начальство и в душе проклинал меня, молодого замполита и всю свою службу.

А меня выпустили после обеда. Распахнулась дверь. Я сложил шинель. Забросил в вещмешок книжки и потопал на выход. Остатки сигарет я великодушно оставил троим неудачникам из автороты.

Вышел. Светило солнце. Небо было безумно голубым и бездонным.

Я никогда больше не видел такое красивое небо.

Двое суток в тесном и мрачном помещении дали о себе знать.

Краски были яркие. Воздух свеж. Пахло масляной краской и цветами.

Со стороны плаца были слышны звуки марширующего взвода.

До приказа оставалось ровно сто дней.

Из книги "Детство, отрочество и прочее"

https://www.litres.ru/book/vadim-fedorov-29062561/unoshestvo...

Вспомнилась история, как наш старшина учебной роты в школе младших авиаспециалистов (старшина - это должность, типа завхоза, а звание у него было старший прапорщик) предложил отпустить в увольнение любого, кто отожмется от пола больше него.
Человек восемьдесят решили, что это шанс, и пошли с ним на плац.

Когда последний из них сдался, старшина убрал одну руку за спину и продолжил отжиматься на одной руке.

В следующую субботу старшина снова предложил увольнение любому, пусть даже хлюпику. Но этот хлюпик должен обыграть его в шахматы. Так как желающих на этот раз набралось около восьми человек, на плац поставили столы и стулья их ленкомнаты, принесли шахматы, и старшина устроил сеанс одновременной игры без контроля времени.

Два человека (один из них я) сыграли вничью, у остальных он выиграл. На тот момент мы служили в Советской Армии третий месяц.

Морали не будет.
История моя, фото не моё.

Мужик написал в газету как его в юности в армию призвали:

- Батя в колхозе передовиком был, ему за достижения мотоцикл Ява вне очереди продали. Я с Явы не слезал: носился по деревне день и ночь. Бабки меня материли за то, что спать не даю, а девки деревенские с меня кипятком ссали.

Тут повестка в армию пришла. Мать воет, я тоже расстроился – два года без девок и мотоцикла… Прошел медкомиссию, объявляют – направлен служить в мотострелковые войска. Я своим ушам не верю, переспрашиваю офицера:

- В какие войска?

- В мотострелковые. Ты что глухой?

У меня от волнения дыхание сперло. Не могу в свое счастье поверить – мотострелковые войска! Я тогда подумал, что мне там дадут автомат и мотоцикл…