В марте 1943 года 12-летний Сашка Колесников сразу же после уроков рванул «зайцем» на фронт. Всю дорогу он ехал в вагоне с сеном. Когда уже была слышна артиллерийская канонада, ему повстречался танкист Егоров, возвращавшийся после ранения в полк. Танкист пожалел мальчишку и привез его в свою часть. Комполка увидев Сашку, распорядился покормить пацана, и с оказией, отправить обратно в Москву.
Рано утром случился немецкий авианалет, мальчика грустно бредущего с сержантом Егоровым к грузовой машине взрывной волной отбросило в глубокую воронку. Зенитчики завалили немецкий «Юнкерс» и вскоре на Сашку приземлился немецкий летчик, выпрыгнувший из горящей машины на парашюте.
Фриц быстро обрезал стропы и достал пистолет. Сашка бросил ему в лицо горсть песка и тот, чертыхаясь, сталь палить вслепую. На помощь пришел Егоров, он выбил у летчика пистолет, но немец схватил его своими и мощными руками за горло и опрокинул навзничь. Теперь уже Сашке пришлось спасать Егорова. Найдя рядом с воронкой булыжник, мальчишка ударил им немца по кумполу.
Егоров доложил комполка, что в плен немецкого летчика взял Сашка.
Так в 12 лет Александр Александрович Колесников стал сыном 50-го полка, 11 танкового корпуса. За бой с немецким летчиком он получил медаль «За отвагу».
Вскоре храброго паренька под свое крыло взяли разведчики. После того как под видом сельского паренька он дважды сходил один за линию фронта, в полку его стали уважительно называть Сан Санычем.
В июне 1944 года когда Ставка готовила белорусскую наступательную операцию «Багратион», Сан Саныча вызвал командир полка. Комполка и незнакомый полковник из «Разведывательного управления» 1-го Белорусского фронта, рассказали, что где-то под Минском немцы отгрохали себе «невидимый» железнодорожный перевалочный пункт. Наши летчики не смогли его обнаружить, а три разведгруппы, отправленные на поиски с интервалом в две недели, больше на связь не выходили. Перед Сан Санычем поставили задачу найти секретную железную дорогу немцев и их замаскированную сортировочную базу.
Сашке повезло, он без особых проблем нашел немецкую базу, железнодорожные пути и сортировочную станцию. Не мудрено, что летчики не могли ее обнаружить с воздуха, поскольку пути, площадки под разгрузку и ангары были добротно укрыты натянутыми поверху маскировочными сетями. Через каждые 300 метров ходили парные патрули.
Ночью юному разведчику пришлось полазить по деревьям, и развесить на их макушках белые ленты, обозначив квадрат для наших бомбардировщиков. Рано утром Сан Саныч увидел над головой истребитель Ла-5, который заметив его метки покачал крыльями, что означало: «Район бомбометания определен, уходи к линии фронта».
Через час Сан Саныч услышал мощные взрывы, секретная железнодорожная станция была уничтожена.
Спустя сутки он встретился с разведчиками из своего полка, перед которыми командование поставило задачу уничтожить железнодорожный мост. Парни четвертые сутки, лежали у цели и не знали, как обойти тройную линию охранения окружающую объект.
Когда на мосту сошлись два встречных немецких эшелона Сашка внезапно схватил взрывчатку и пригибаясь побежал к цели. Незамеченным он запрыгнул на сцепку между вагонами и на ходу поджег бикфордов шнур. Разведчик кинул взрывчатку на шпалы, досчитал до 5, рванул к мостовому пролету и бросился в воду.
Охрана открыла по нему огонь, но вскоре раздался сильный взрыв. В одном из поездов стали рваться снаряды, которые и обрушили мост.
Сан Саныча выловил немецкий патрульный катер. Немцы допрашивали мальчика в небольшом домике фельджандармерии стоящем на берегу. Фашисты были настолько озлоблены потерей моста и двух эшелонов с живой силой и боеприпасами, что распяли разведчика на деревянной стене, вбив в его руки и ноги стомиллиметровые гвозди.
Сан Саныча спасли разведчики. Перебив немцев и завернув героя в плащ палатку, они ушли в лес. На пути к линии фронта группа напоролась на засаду, все бойцы погибли, а Сан Саныча через трое суток нашли наши солдаты, перешедшие в наступление.
После пяти месяцев лечения в новосибирском госпитале разведчик Колесников сбежал на фронт.
В полку за подвиг с мостом Сан Санычу вручили орден Славы III степени.
В конце войны Сан Саныч стал танкистом, 16 апреля 1945 года он подбил «Тигр», а через две недели его тридцатьчетверку поджег фаустпатроном немецкий паренек из гитлерюгенда. Экипаж погиб и только Сашке каким-то чудом удалось покинуть горящую машину. В госпитальной палате он очнулся только 8 мая.
Летом 1945 года Александр Александрович Колесников, награжденный двумя орденами и 5 медалями, вернулся с фронта в отчий дом.
В 1968 году на советские экраны вышел художественный фильм о его фронтовых подвигах: «Это было в разведке».
Она наливает мне в чашку душистый-предушистый чай и рассказывает:
- ...ну вот, а когда немцы подошли уже близко к Минску, прибежала наша соседка и закричала: "Нужно уходить, Берта Ароновна! Немцы вот-вот уже войдут в город!" Мама моя, как раз кормившая грудью младшего пятимесячного Лёву, сказала соседке: "Куда же я побегу с четырьмя детьми-то? Да и мужа мне нужно из командировки дождаться. Он приедет, а нас нет. Где же он потом будет искать нас?"
Но решили всё-таки уходить. Соседкин аргумент победил: "Ты хочешь, чтобы он вернулся из командировки и застал тебя с детьми в виде трупов? А после войны он вас всё равно найдёт."
Мама взяла маленького Лёвочку на руки, а мы все побежали за ней гуськом по пыльной дороге. Очень много людей там было: все бежали от немцев. Немецкие самолёты периодически бомбили нас, помню, как кто-то кричал и просил женщин снять с головы белые платки: платки эти для самолётов были всё равно, что мишени.
А потом дорога вдруг раздвоилась. И никто не знал, куда бежать: направо или налево. Мама решила бежать направо и этим спасла нам всем жизнь: потом мы узнали, что все, кто побежал налево, попали прямо в лапы немцев и были убиты.
И вот бежим мы по этой дороге дальше. Лёвочка вцепился маме в большую пуговицу на пальто: мама надела пальто с огромной каракулевой пуговицей на животе, несмотря на то, что стояла несусветная жара- 27 июня 1941г. Она говорила, что Лёве будет за что держаться. И вот держится Лёвка за эту мамину пуговицу, а мы, старший двенадцатилетний брат Лёня, трёхлетняя Кларочка и я, все бежим следом, хватаясь за полы маминого пальто.
Очень скоро у меня, тогда пятилетней девочки, устали ноги, я остановилась и заплакала. И мама заплакала, присела, обняла меня и зашептала мне в ухо пересохшими губами: "Нельзя нам, Славочка, останавливаться, никак нельзя. Надо идти-бежать через "не могу". А я реву и ни в какую не двигаюсь с места даже.
И вдруг мы видим, едет грузовик. В кабине рядом с водителем сидит какая-то важная дама в модной шляпке и с ярко-красной помадой. А в кузове грузовика- мебель, красивая такая, дорогущая мебель. Много мебели, целая гора: вот-вот за борта машины вывалится. Дама брезгливо показала в окно моей маме: "Давай, мол, убирайся с дороги, не видишь, что ли, у меня мебель!"
Мама было покорно начала отходить на обочину и нас отводить, чтобы не мешать, значит, даме мебель спасать, а грузовик вдруг возьми да остановись.
Водитель выскочил из кабины и давай эту мебель прямо на дорогу выбрасывать и кричит моей маме: "Жиночка, погоди, я тебя сейчас с детками твоими в кузов посажу!" А дамочка из кабины как заорёт: "Ты что делаешь, негодяй?! Да я мужу скажу, он тебя под трибунал отдаст, он тебя расстреляет за нарушение приказа!"
А водитель к ней подбежал, схватил её за воротник и говорит ей: "Заткнись ты, сволочь, ты же не понимаешь, что если я их тут на этой дороге оставлю, они мне до конца моих дней сниться будут! Вот довезу их до безопасного места, а потом можешь стрелять меня и вешать, тварь ты поганая!" Дамочка тут же заткнулась, а водитель нас всех с мамой забросил в кузов, а потом ещё несколько женщин с детьми, и мы поехали.
Доехали благополучно до Могилёва, он нас высадил и уехал с дамочкой той. Потом была эвакуация. А потом папа нас нашёл в эвакуации. А потом война закончилась, а мама всё горевала, что она даже имени того водителя не спросила, чтобы найти его после войны и поблагодарить. Я вот что думаю, Оксаночка, водителя того в живых-то уж нет, как и мамы моей, но вдруг он рассказывал историю эту своим детям или внукам? Вот если вы напишeте про него на этом своём интернете, вдруг его дети или внуки это прочтут? Мне так важно, чтобы они знали, что мы до сих пор помним о нём и никогда не перестанем благодарить его в своём сердце... Напишите, Оксаночка, не сочтите за труд. Интернет, он ведь такой всемогущий, а вдруг..."
А и правда, написала вот и публикую тут непридуманную историю эту. Вдруг по какой-то космической почте или другими какими неисповедимыми путями господними, водитель тот или его близкие получат весточку- благодарность от покойных ныне Берты Ароновны и Абрама Нахимовича и четверых их ныне здравствующих детей. Точнее, даже пятерых: младшенький Марк уже после войны родился, после того, как муж Берты Ароновны, вернувшись с фронта, нашёл её с детьми в эвакуации здоровыми и невредимыми.
Спасибо тебе, добрый человек-человечище. "Соль земли нашей" про таких людей говорят.
Новицкий вел свой истребитель к аэродрому. Только что кончившийся бой был неудачным. В гигантской карусели, закружившейся в темно-синем небе, он расстрелял почти весь боезапас, долго гнался за вражеским истребителем и в конце концов потерял его среди облаков.
Опомнившись после горячки боя и сориентировавшись, Новицкий увидел, что оторвался от своей эскадрильи, забрался далеко в немецкий тыл, а горючее на исходе. Между тем земля охотилась за ним сплошными залпами зенитных батарей. Новицкий бросил машину в облака; ранее они спрятали от него врага, а теперь помогали ему.
В баках остался только небольшой запас горючего, который полагалось иметь по уставу сверх полетной нормы на такой именно случай, какой приключился сегодня с Новицким. Поэтому летчик торопился на аэродром, заранее представляя себе разнос, которым его встретит полковник. Добро бы потерял своих какой-нибудь молодой летчик, но ведь Новицкий был известен как опытный истребитель, на фюзеляже его самолета были нарисованы восемь звездочек, по числу сбитых вражеских машин, на груди Новицкого было три ордена.
Он летел в облаках на высоте две тысячи триста метров, тщательно следя за тем, чтобы не высовываться из белого пушистого покрова, который окутывал машину, словно вата. Одиночный самолет, израсходовавший боеприпасы и горючее, - он был сейчас очень легкой добычей для врага, а Новицкий считал, что умирать ему рано.
Внезапно машина выскользнула из облаков, и Новицкий увидел под собой исполосованную грейдерными и шоссейными дорогами землю, села с невысокими церквами, черные тени улиц, идущих с запада на восток, и белые полосы тех улиц, что пересекали городок с севера на юг. Был полдень, далеко на юго-западе виднелся сквозь бледно-голубую дымку город. Летчик подумал, что сейчас этот пейзаж похож на исчерканную руками ребенка картинку. Вдруг Новицкий увидел чуть правее словно выпавшие из отвесной белой стены облаков немецкие самолеты. Они находились со стороны Новицкого под солнцем и потому не могли сразу увидеть одинокий советский истребитель. Новицкий насчитал восемь вражеских машин: пять бомбардировщиков и три истребителя.
Первым его движением было заложить глубокий вираж влево и снова скрыться в облаках. А между тем им уже овладела тревожная мысль, что немцы идут бомбить ту переправу, на защиту которой наши летчики и вылетели сегодня утром. Должно быть, это была вторая группа, которая должна прорваться к переправе, пока первая будет связывать истребителей. И в тот же момент, все еще держа руку на штурвале для ухода, как ему хотелось сделать вначале, Новицкий отрывисто сообщил по радио:
- Земля, земля! Самолеты в районе 11, квадрат А, пять - три, иду в атаку. Комар.
Машинально он взглянул на часы, было двенадцать ноль четыре, затем он бросил свою машину со стороны солнца прямо - в центр клинообразного построения немецких бомбардировщиков, не обращая внимания на истребителей, которые шли чуть выше и впереди охраняемого ими отряда.
Столь стремителен и дерзок был удар этого одиночного самолета, что немцы ничего не успели сообразить, как строй бомбардировщиков оказался нарушенным; атакованный Новицким флагманский корабль вильнул вниз, правый мотор его, пробитый последним снарядом из пушки Новицкого, отказал, самолет никак не мог выправить крена. А Новицкий уже выскочил из строя и круто развернул машину вверх; скорость нападения помогла ему взмыть на мертвой петле, и он снова оказался позади немецкого отряда.
Он не помнил, когда отодвинул закрывавший его фонарь, хотя это и противоречило уставу. Он хотел сейчас как можно больше видимости; и, вращая головой во все стороны, так, что болела шея, он заметил, как истребители противника, оправившись от изумления, мчались теперь за ним.
Резким броском он загнал снова свою машину в центр немецкого строя: так истребители не могли стрелять по нему, боясь попасть в свои бомбардировщики, а Новицкий атаковал вторую машину. И когда он ясно увидел испуганное лицо стрелка-радиста, увидел широкую струю трассирующих снарядов из его пушки, прошедшую прямо под ним, Новицкий с яростью почувствовал, что его вооружение молчит, хотя он нажал гашетку до боли в пальцах. Он прошел так близко над немецкой машиной, что чуть не задел ее. Немец отвернул от сумасшедшего истребителя и уводил машину назад.
В наушниках Новицкого пищали тревожные сигналы немецких раций, строй самолетов окончательно разрушился, далеко внизу рвались сбрасываемые немцами для облегчения бегства бомбы, и только истребители продолжали атаку на одинокого летчика. Град ударов простучал по заднему броневому щитку, по правой плоскости. На мгновение вспыхнуло пламя от зажигательной пули, но летчик пошел в штопор, отрываясь от немцев, и пламя сдуло сильным ударом воздуха.
На одну секунду Новицкий потерял немцев. Когда он снова пошел в горку, он увидел, что две машины беспорядочно бежали на запад, истребители догоняли его, а три бомбардировщика, прячась в солнечных лучах, летят дальше, стремясь к переправе. Новицкий прикусил губы, он почувствовал соленый вкус крови, выругался и бросился за этими машинами, вихляя в воздухе, чтобы укрыться от плотного огня истребителей. В яростном напряжении он повернул голову назад и увидел на своем следу два истребителя, третий летел сбоку, стремясь перехватить его. Новицкий взмыл еще выше и вдруг услышал, как захлебнулся мотор. При подъеме бензин не подавался с той равномерностью, которая нужна мотору: его было совсем мало.
И внезапно вся ярость схлынула. Летчик вдруг почувствовал себя совершенно спокойно. В то же время ясно и отчетливо представил он себе последнюю атаку. И, не обращая больше внимания на истребителей, как будто их не было там, позади, он ринулся сверху на тройку бомбардировщиков, стремясь только к одному - настичь их, ворваться в их строй. Мелькнул один из истребителей, тот, что был сбоку, полил его зеленой струей пуль, заблестели стекла разбитых приборов.
Новицкий машинально стер кровь с лица. Немец исчез, заходя для новой атаки. В этот момент Новицкий достиг строя бомбардировщиков, прошел сквозь кинжальные струи огня хвостового вооружения их, удивился тому, что самолет еще управляется, хотя его трясло, словно в лихорадке, от попадания пушечного снаряда, тщательно прицелился всем телом самолета в головную машину, сощурил глаза до того, что они превратились в щелки. Теперь он видел из всего мира, земли и неба только маленький кусочек левой плоскости вражеского самолета, еще раз форсировал мотор, выжимая из него последние силы, и вдруг ударил пропеллером по этой ненавистной плоскости с изображением хвостатой свастики, как будто бил кулаком в лицо врага.
Он почувствовал удар только по сотрясению своего самолета да еще по тому, как резко взвыл мотор. В тот же миг немецкий истребитель настиг его. Серия пушечных снарядов прошла по самолету, вспыхнул мотор; пламя, багровое и огромное, с большим черным языком дыма, оторвалось на мгновение, потом плотно присосалось к машине, обжигая лицо летчика.
Александр Александрович Новицкий, летчик-истребитель, прожил двадцать пять лет. Все в своей жизни он делал хорошо. Всегда он хотел быть первым во всем. Так он стал первым токарем на заводе, первым из сверстников поступил в рабочий аэроклуб, первым пошел в истребители, как только была объявлена война.
В родном городе Саратове вспомнят о нем с сожалением девушки, которым он говорил ласковые слова, - жаль, что не успел выбрать из них одну, жениться, завести себе сына. Вспомнят ребята с завода, многие из них сейчас сражаются на фронте, может быть, и до них дойдет весть о нем. Вспомнят коммунисты, которых он вовлек в партию, когда стал парторгом отряда, молодые летчики, которых он учил жить для борьбы, - он был веселым человеком, добрым другом, его уход из жизни будет заметен.
Он висел на ремнях среди огня и дыма, пытаясь еще раз выровнять свой самолет. Он хотел чуда. Не просто жизни, но чтобы жила и его машина. И чудо произошло. Горящий самолет, превратившийся в факел с длинным хвостом из дыма, вдруг еще раз послушался его рук. Новицкий увидел небо и землю, увидел далеко внизу спасающиеся машины, увидел кружащиеся над ним истребители врага, они ожидали его смерти.
Что ж, теперь он согласен умереть! Среди поломанного сада догорает сбитый им враг, в воздухе висит только один парашют, остальные немцы не успели выскочить из самолета. Бегут чуть заметные фигурки солдат. Рядом река и переправа, которая будет работать, как и раньше. Бьют советские зенитки, пытаясь отрезать горящий самолет Новицкого от преследователей. Он согласен умереть, но не так дешево, как хочется немцам. Истребители ждут, что он выбросится с парашютом, они хотят расстрелять его в воздухе. Не выйдет! Он привык все делать хорошо, так же он и умрет!
Немцы не поняли, что произошло с горящим самолетом: он вдруг вышел из беспорядочного падения, перешел в крутое пике и ринулся вниз, подобно страшной комете. Летчик бомбардировщика, уходившего от зенитного огня, не услышал радиосигналов с истребителей, а может быть, не успел отвернуть тяжелую машину. Новицкий увидел на одно мгновение сквозь хлещущее пламя громоздкие очертания немецкого бомбардировщика. Новицкий, полный гнева и мести, будто слился со своим умирающим самолетом. Гигантская комета как бы промелькнула в небе и вдруг ударила в тяжелую немецкую машину. Все перемешалось, посыпались обломки, как будто чья-то рука опрокинула с неба мусорную корзину. Истребитель, разваливаясь на куски, падал быстрее изломанного бомбардировщика.
Новицкий, оглушенный последним ударом, очнулся еще раз. Он ничего не видел в вихре пламени. Но он все делал хорошо и помнил об этом. Прижатый к сиденью силой инерции, он еще сумел расстегнуть ремни. Трудно было понять, где верх, где низ самолета. И все-таки он ощупью подтянулся к разломанному борту. Обожженные руки не слушались, но сила воли была сильнее ощущения боли.
Он перевалился за борт, вдруг окунулся в тишину падения, ощутил холодный ветер на обожженном лице, с трудом приоткрыл глаза. Пальцы его судорожно вцепились в кольцо парашюта, но он заставил себя лететь свободным падением. Немцы были все еще рядом, теперь он услышал угрожающий рев их моторов, рядом летели обломки двух самолетов, со свистом рассекая воздух. Когда он восстановил способность видеть, пламя было сбито с него, земля находилась где-то сбоку, он падал штопором, немцы стреляли в его беззащитное тело, но пули прошли где-то в стороне. И когда он увидел близкие земные предметы, телеграфные столбы, отдельных людей, животных, он открыл парашют…
Новицкий очнулся в санитарной машине. Машинально поднял руку и взглянул на часы. Они остановились, разбившись при ударе о землю. Было на них двенадцать ноль шесть. Бой продолжался сто двадцать секунд.
Николай Асанов, «Сто двадцать секунд»Я видел, как люди возвращались из боя совершенно неузнаваемыми. Видел, как седели за одну ночь. Раньше я думал, что это просто литературный прием, оказалось — нет. Это прием войны…
Я помню свой первый бой, в котором из нас, сорока двух человек, осталось в живых четырнадцать. Я ясно вижу, как падал, убитый наповал, мой друг Алик Рафаевич. Он учился во ВГИКе, хотел стать кинооператором, но не стал…
Мы бежали недалеко друг от друга и перекликались — проверяли, живы ли. И вдруг:
— То-о-о-ли-ик!
Обернулся. Алик падает…
Рядом кто-то кричал:
— Чего уставился? Беги со всеми, а то и самому достанется, если на месте-то…
Я бежал, не помня себя, а в голове стучало: нет Алика, нет Алика… Помню эту первую потерю как сейчас…
Из оставшихся в живых сформировали новый полк — и в те же места. Грохот такой стоял, что порой сам себя не слышал.
А однажды утром была абсолютная тишина, и в ней неожиданно:
— Ку-ка-ре-ку-у!..
Петух какой-то по старой привычке начинал день. Было удивительно, как только он выжил в этом огне. Значит, жизнь продолжается…
А потом тишину разорвал рев танков. И снова бой.
И снова нас с кем-то соединили, и снова — огненная коловерть… Командиром нашего взвода назначили совсем молоденького, только что из военшколы, лейтенанта. Еще вчера он отдавал команды высоким, от юношеского смущения срывающимся голосом, а сегодня… я увидел его лежащим с запрокинутой головой и остановившимся взглядом.
Я видел, как люди возвращались из боя совершенно неузнаваемыми. Видел, как седели за одну ночь. Раньше я думал, что это просто литературный прием, оказалось — нет. Это прием войны…
Но там же я видел и познал другое. Огромную силу духа, предельную самоотверженность, великую солдатскую дружбу. Человек испытывался по самому большому счету, шел жесточайший отбор, и для фронтовика немыслимо было не поделиться с товарищем последним куском, последним куревом. Может быть, это мелочи, но как передать то святое чувство братства — не знаю, ведь я актер, а не писатель, мне легче показать, чем сказать.
Говорят, человек ко всему привыкает. Я не уверен в этом. Привыкнуть к ежедневным потерям я так и не смог. И время не смягчает все это в памяти…
…Мы все очень надеялись на тот бой. Верили, что сможем выполнить приказ командования: продвинуться в харьковском направлении на пять километров и закрепиться на занятых рубежах.
Мороз стоял лютый. Перед атакой зашли в блиндаж погреться.
Вдруг — взрыв! И дальше — ничего не помню…
Очнулся в госпитале. Три ранения, контузия. Уже в госпитале узнал, что все, кто был рядом, убиты. Мы были засыпаны землей. Подоспевшие солдаты нас отрыли.
В госпитале меня оперировали, вытащили осколок, а потом отправили санпоездом в другой госпиталь, находящийся в дагестанском городе Буйнакске.
Я из своего фронтового опыта помню госпиталь под Махачкалой, заставленные кроватями длинные коридоры. И громкий, словно пытающийся сдержать неуемную радость голос Лидии Руслановой: «Валенки, валенки…»
Пластинку ставят несколько раз. Мы знаем: это по просьбе бойца, который сейчас на операции. Ему надо было срочно ампутировать ногу, а в госпитале не осталось анестезирующих средств. Он согласился на операцию без наркоза, только попросил: поставьте «Валенки»…
Когда меня спрашивают, что мне больше всего запомнилось на войне, я неизменно отвечаю: «Люди».
Есть страшная статистика: из каждой сотни ребят моего поколения, ушедших на фронт, домой возвратились лишь трое… Я так ясно помню тех, кто не вернулся, и для меня слова «за того парня» звучат уж никак не отвлеченно…
После ранения на фронт я вернуться уже не смог. Меня комиссовали подчистую, никакие мои просьбы и протесты не помогли — комиссия признала меня негодным к воинской службе. И я решил поступать в театральный институт. В этом был своего рода вызов врагу: инвалид, пригодный разве что для работы вахтера (я действительно побывал на такой работе), будет артистом. И здесь война вновь страшно напомнила о себе — требовались парни, а их не было… Так что те слезы в фильме «Белорусский вокзал», в квартирке бывшей медсестры, вовсе не кинематографические.
Лично я не стал бы называть войну школой. Пусть лучше человек учится в других учебных заведениях. Но все же там мы научились ценить Жизнь — не только свою, а ту что с большой буквы. Все остальное уже не так важно…
Я дал себе зарок не высказываться про происходящее, и, хотя меня от новостей скоро разорвет, я и теперь ничего не скажу.
Просто выложу свой старый текст - он войдет во вторую книгу "Двинулись земли низы", которой я сейчас занимаюсь.
Текст этот про главную проблему сегодняшней России.
Проблема описывается двумя словами - "ответственность элиты".
У нас вообще довольно мирный, покладистый и благодушный народ. Он, в принципе, и с дворцами, часами, самолетами и прочими яхтами Абрамовича готов смириться.
Это все как раз нормально, бригадир получает больше слесаря, так было, есть и будет. Но народ при этом понимает, что у бригадирской зарплаты есть и оборотная сторона. Что слесаря дрючат только за его личные косяки, а бригадиру прилетает за каждого из десяти оглоедов, что под ним числятся.
И это правильно.
Потому что правильный порядок вещей не терпит перекоса, у него все уравновешено. И привилегии обязательно уравновешиваются ответственностью.
Так должно быть. Так ПРАВИЛЬНО.
Но с определенного уровня, вся ответственность куда-то улетучивается. Во всех сферах. Министры, генералы, режиссеры - все они лишь в лицо смеются на все претензии. Потому что знают - ничего им не будет.
Даже "ай-ай-ай" никому из этого общества с безграничной безответственностью ни разу не сказали. За 30 с лишним лет так никто с этого Олимпа так и не упал, никого из них на заводе не видели. Если кого и посадили - то не нарушивших закон, а цинично наплевавших на внутренние договоренности элиты.
Кооператив "Божья роса" какой-то.
Это бесит. От этого бомбит. И фраза "Сталина на вас, сцуко, нет" сама просится на язык. Потому что народ - он все помнит. И помнит, как жила элита при Сталине. Хотите, напомню?
Я, работая над книгой "Двинулись земли низы", много читал документов того времени. И попался мне один эпизод, который все никак не идет из головы.
Это было в войну, в 1941 году. На уральских заводах никогда не было прокатных станов для броневой стали, их всего было четыре на весь Союз - три на Украине, один в Питере. Все четыре пришлось эвакуировать. И пока эти вывезенные прокатные станы не были запущены, в стране не на чем было катать танковую броню. Вообще не на чем. А генералы на каждом заседании ГКО криком кричат - дайте танки!!!
И тогда на «Магнитке» придумали катать броню на блюминге.
Сами придумали - это важно.
Не буду вас грузить техническими подробностями, но это примерно как жарить блины на утюге – теоретически возможно, но практически мало кто пробовал. Никто в мире не пробовал, если честно.
Все усугублялось тем, что примерно 40% вероятности было на то, что при попытке прокатать броневую сталь блюминг запорят, а это был крупнейший блюминг в стране. Что автоматически означало - изрядно просадить всю оборонную промышленность страны, которая и так отчаянно не успевала за нуждами фронта.
Так вот, легендарный директор Григорий Иванович Носов по прозвищу «Дед», руководивший «Магниткой» всю войну, на первую прокатку броневой стали на блюминге по воспоминаниям жены ушел с пистолетом в кармане пальто. В пистолете был один патрон – считалось, что при таком исходе не трогают семью. А «Деду» на тот момент было 35 лет, и дети малые были еще - 9 и 4 года.
Еще раз акцентирую. Это была идея его инженеров. Он ее поддержал. Он продавил ее у министра Тевосяна.
Это была их инициатива. Их никто не заставлял. Они сами решили, что надо спасать страну, извините уж за громкие слова.
Но это была и его ответственность. Он - главный, он директор комбината. Он ВЗЯЛ эту ответственность НА СЕБЯ. Это вообще были его любимые слова, ставшие на Магнитке поговоркой: "Отвечать буду я!".
И поэтому - пистолет в кармане пальто.
Я не говорю, что та система была наилучшей, оптимальной и даже просто хорошей. Но она, безусловно, работала и обеспечивала довольно высокие темпы развития страны.
Для меня бесспорно, что возродить ее сегодня в том виде, в котором она была - невозможно, слишком уж сильно изменились не страна даже, а принципы жизни на планете.
Но столь же бесспорно для меня и то, что введение жесткой ответственности на всех уровнях не то что возможно - это самая первая задача на сегодня.
Без этого у нас не получится ни-че-го.
Знаете, почему в войну встала вся страна? Потому что ни разу за всю историю нашей страны элита и общество не были так едины, как тогда. "Мы с тобой одной крови - ты и я".
Носов умер в августе 1951 года в Кисловодске, куда поехал с женой в свой первый отпуск после войны. Почему так поздно? Потому что послевоенные годы были для металлургии немногим легче чем военные. Оно, конечно, ура, Победа, да... Но 75% заказа как корова языком слизала. Ну не надо стране больше столько танков, извини. А чем занять и как кормить людей - думай сам.
Ты директор. Завод, город и люди на тебе.
Кое как разгреб к 50-м, поехал в отпуск - Кисловодск, нарзан, кипарисы, солнце. Расслабился, чуть отпустил струну внутри, а сердце хлоп - и лопнуло. Выработало ресурс. 45 лет. Обширный инфаркт.
Гроб привезли в Магнитогорск и установили во Дворце культуры металлургов, и два дня туда шли люди – весь город шел проститься со своим директором. Зареванная поэтесса Людмила Татьяничева стихи читала:
Сдержим слово.
Слез ему не надо,
И унынье тоже ни к чему.
Трудовая слава комбината
Будет вечной памятью ему.
А людская река все текла и текла...
Вот фото похорон.
Ответ женщине которая написала мужу о том, что ушла к другому. Письмо перехватили однополчане мужа и попросили Симонова написать ответ..
__________________________
Константин Симонов
Открытое письмо, 1943 г.
Женщине из г. Вичуга
Я вас обязан известить,
Что не дошло до адресата
Письмо, что в ящик опустить
Не постыдились вы когда-то.
Ваш муж не получил письма,
Он не был ранен словом пошлым,
Не вздрогнул, не сошел с ума,
Не проклял все, что было в прошлом.
Когда он поднимал бойцов
В атаку у руин вокзала,
Тупая грубость ваших слов
Его, по счастью, не терзала.
Когда шагал он тяжело,
Стянув кровавой тряпкой рану,
Письмо от вас еще все шло,
Еще, по счастью, было рано.
Когда на камни он упал
И смерть оборвала дыханье,
Он все еще не получал,
По счастью, вашего посланья.
Могу вам сообщить о том,
Что, завернувши в плащ-палатки,
Мы ночью в сквере городском
Его зарыли после схватки.
Стоит звезда из жести там
И рядом тополь — для приметы...
А впрочем, я забыл, что вам,
Наверно, безразлично это.
Письмо нам утром принесли...
Его, за смертью адресата,
Между собой мы вслух прочли —
Уж вы простите нам, солдатам.
Быть может, память коротка
У вас. По общему желанью,
От имени всего полка
Я вам напомню содержанье.
Вы написали, что уж год,
Как вы знакомы с новым мужем.
А старый, если и придет,
Вам будет все равно ненужен.
Что вы не знаете беды,
Живете хорошо. И кстати,
Теперь вам никакой нужды
Нет в лейтенантском аттестате.
Чтоб писем он от вас не ждал
И вас не утруждал бы снова...
Вот именно: «не утруждал»...
Вы побольней искали слова.
И все. И больше ничего.
Мы перечли их терпеливо,
Все те слова, что для него
В разлуки час в душе нашли вы.
«Не утруждай». «Муж». «Аттестат»...
Да где ж вы душу потеряли?
Ведь он же был солдат, солдат!
Ведь мы за вас с ним умирали.
Я не хочу судьею быть,
Не все разлуку побеждают,
Не все способны век любить,—
К несчастью, в жизни все бывает.
Ну хорошо, пусть не любим,
Пускай он больше вам ненужен,
Пусть жить вы будете с другим,
Бог с ним, там с мужем ли, не с мужем.
Но ведь солдат не виноват
В том, что он отпуска не знает,
Что третий год себя подряд,
Вас защищая, утруждает.
Что ж, написать вы не смогли
Пусть горьких слов, но благородных.
В своей душе их не нашли —
Так заняли бы где угодно.
В отчизне нашей, к счастью, есть
Немало женских душ высоких,
Они б вам оказали честь —
Вам написали б эти строки;
Они б за вас слова нашли,
Чтоб облегчить тоску чужую.
От нас поклон им до земли,
Поклон за душу их большую.
Не вам, а женщинам другим,
От нас отторженным войною,
О вас мы написать хотим,
Пусть знают — вы тому виною,
Что их мужья на фронте, тут,
Подчас в душе борясь с собою,
С невольною тревогой ждут
Из дома писем перед боем.
Мы ваше не к добру прочли,
Теперь нас втайне горечь мучит:
А вдруг не вы одна смогли,
Вдруг кто-нибудь еще получит?
На суд далеких жен своих
Мы вас пошлем. Вы клеветали
На них. Вы усомниться в них
Нам на минуту повод дали.
Пускай поставят вам в вину,
Что душу птичью вы скрывали,
Что вы за женщину, жену,
Себя так долго выдавали.
А бывший муж ваш — он убит.
Все хорошо. Живите с новым.
Уж мертвый вас не оскорбит
В письме давно ненужным словом.
Живите, не боясь вины,
Он не напишет, не ответит
И, в город возвратись с войны,
С другим вас под руку не встретит.
Лишь за одно еще простить
Придется вам его — за то, что,
Наверно, с месяц приносить
Еще вам будет письма почта.
Уж ничего не сделать тут —
Письмо медлительнее пули.
К вам письма в сентябре придут,
А он убит еще в июле.
О вас там каждая строка,
Вам это, верно, неприятно —
Так я от имени полка
Беру его слова обратно.
Примите же в конце от нас
Презренье наше на прощанье.
Не уважающие вас
Покойного однополчане.
Шестеро бойцов. 18 ноября 1943 года, парни воюют с первого дня. Холод, голод, грязь. Свои далеко, со всех сторон наступают танки и вражеская пехота.
Командовал бойцами 28-летний сержант Василий Крикливый.
Сначала он с бойцами поджег пять танков. Потом взялся за пехоту – истребил три взвода! Потом меткими попаданиями уничтожил три пулемета и два миномета, из которых их всё это время поливали огнём. А потом у Васи и его расчёта закончились снаряды.
И парни пошли в рукопашную, одолев ещё семерых солдат и офицера! После такого контратакующая рота противника обратилась в бегство, а лейтенанта Крикливого представили к званию Героя Советского Союза. Потому что покинуть этот мир Василию Васильевичу было суждено только спустя 41 год...
Ему не было и пятнадцати...
Витя Новицкий был одним из тех мечтавших о подвигах бесстрашных и романтичных ребят, воспитанных на героических рассказах участников Гражданской войны.
В декабре 1941 года Виктор убежал из дома на фронт, под Керчь, где стал не просто сыном полка, но и принимал активное участие в боевых действиях: научился прекрасно стрелять из всех видов советского и трофейного оружия, метать гранаты, рыть окопы, обрабатывать раны, а также получил неоценимый боевой опыт. В блиндажах Виктор не отсиживался.
Уже через полгода в одном из боев бесстрашному пионеру осколком оторвало большой палец на правой ноге, и он был отправлен домой. Впрочем, фронт катился за пионером по пятам. В родном Новороссийске боевой опыт Виктора оказался очень востребован. Семья Новицких жила в старинной башне на Октябрьской площади со стенами полутораметровой толщины, имевшей исключительно важное стратегическое значение для обороны центра города. Башня была превращена в пулеметную точку и склад боеприпасов. Седьмого сентября немцы подошли к этому рубежу обороны, и Виктору довелось принять свой последний бой…
Башню обороняли шесть моряков и двое пехотинцев, и Витя был девятым по счету ее защитником.
Рассыпалась по подворотням цепь гитлеровцев. Двое остались лежать поперёк переулка Декабристов.
- Ага, боитесь? А ну-ка сунься, кому охота!..
Зло огрызнулись миномёты. Витя нагнул голову, бросился к ручному пулемёту и длинной очередью пропорол улицу Рубина.
Рота гитлеровцев откатилась. А мальчишка уже пулей слетел вниз, открыл дверь и с размаху бросил связку гранат. Распахнул ворот солдатской гимнастёрки: пусть гады видят тельняшку – моряки не сдаются! Только бы патроны не кончились… Не знал он, что в эту минуты двое фашистов уже поднимались по ступенькам лестницы. Пробили наскоро замурованное кирпичами окно первого этажа и проникли в башню.Скрипели старые ступеньки под их сапогами.
Но Витя не слышал. Опять он был у пулемёта и стрелял, стрелял… Страшный удар обрушился на голову мальчика. Он повернулся, посмотрел непонимающими глазами и, упав на пол, потерял сознание.
Придя в ярость от того, что такие потери «доблестным» солдатам Вермахта были причинены ребенком, немцы облили Виктора спиртом, подожгли и выбросили из окна верхнего этажа башни.
Два часа не могли пройти враги к центру Новороссийска по улице Рубина. Два часа сдерживал их Витя. Он лежал лицом вниз у самого края траншеи, на чёрной взрытой земле. Только волосы не тронул огонь. Русые, выгоревшие на солнце, смешным ёжиком топорщились они на затылке...
На том месте сейчас стоит аккуратный маленький обелиск: «Юному защитнику Новороссийска, пионеру-герою Вите Новицкому, 1927—1942».
Больше историй в 👉 Эпоха Историка
⠀Он умер в блокадном Ленинграде. Через его руки проходили тысячи буханок хлеба. Он не позволил себе взять ни единой лишней крохи. В свидетельстве о смерти от 4 февраля 1942 года указана причина смерти – дистрофия.
Работая с архивными документами МО РФ по своим темам, однажды я встретил описание и координаты батарей стационарных морских орудий, установленных в 1941 г. вдоль правого берега Невы для защиты плацдарма между Ленинградом и Ладожским озером.
Самой первой из них, на железобетонных основаниях, стала батарея N 470 в районе Ивановских порогов на Неве. И она же была самой крупнокалиберной в этом районе, - своего рода огненный титан среди приневских болот. Подробно я писал о ней здесь: https://vk.com/@584161144-batareya-470-kbf-v-d-porogi
На вооружении её состояли четыре артсистемы "МО-1-180", изготовляашиеся на Лен. Мет. заводе с 1934 года, весом 83.5 тонны каждая, стрелявшие 97.5 кг. снарядами на дальность до 38 км.
На архивной карте батарея выглядела так:
На аэрофотосъёмке немцев так:
(жёлтым помечены погреба боезапаса и убежища л/с, красным орудия).
А стреляла вот на такой радиус примерно (красный круг):
Позиции её, как позднее выяснилось, исследователи фортификации и краеведы посещали ещё лет 15 назад, но до уборки дело у них не доходило.. А орудийные тумбы тем временем давно заплыли землёй, прелой листвой, и ничто не указывало на то, что это памятник военной истории, и для Ленобласти весьма уникальный (почти все временные морские батареи в ВОВ под Ленинградом ставили на деревянные фундаменты, которые после ВОВ разобрали).
А одну из таких тумб даже частично порезали мародёры на металл...
Когда в мае этого года я приехал в Пороги, то побродив по лесу с навигатором застал огневые позиции 470-й батареи в таком виде:
В эти колодцы опускался штыр артсистемы, а на зубчатый шаровый погон (круг) опиралась она сама, через открытый шариковый подшипник. С зубьями входил в зацепление механизм горизонтальной наводки орудия, управляемый вручную либо электродвигателем.
С первой по счету тумбой я разобрался за 5 часов, при этом очень мешали комары, слетавшиеся невиданным роем.
На дне дворика там не земля, а бетон. Всего под каждое орудие было залито ок. 100 кубометров бетона, + сделан парапет (частично он подчищен и виден на фото).
В конечном счёте получилось так, + заказал табличку с кратким описанием объекта. Через какое-то время запись в ВК о начале работ прочитали журналисты, и я ещё с корреспондентом ЛенТВ24 ездил в тот лес, сняв памятный сюжет к 22 июня.. Комары нас тогда прям раздирали на части..
Корреспондент помогала красить тумбу!
Вторая позиция чуть позже приобрела аналогичный вид. Упавшее дерево далеко отодвинуть не смог.
Третья позиция была закончена на днях. Здесь ещё я эпоксидной шпаклевкой заполнял разрезы от болгарки и газореза, которыми несколько лет назад неизвестные пытались обратить в лом шаровый погон..
Вышло относительно неплохо. Работать, увы, было почти невозможно из-за облепляющих одежду и лицо кусучих комаров. Тонны реппелентрв в спреях и горящих спиралях кажется только приманивали их ещё больше..
На второй табличке написаны имена погибших на этой батарее артиллеристов, какие мне были известны. Пока что это алюминий с термокраской по 600 р. за штуку, - на что-то более дорогое и долговечное денег у меня не было..
Погибали батарейцы от артобстрелов и бомбёжек противника, который стоял в 3-4 км. отсюда и хорошо пристрелялся. К примеру, ниже можно увидеть одну из воронок, диаметром метров 8, глубиной 1.5-2 метра, прямо на границе орудийного дворика... и по лесам таких полно..
Так и воевали, с 1941 по 1944 год. С осени 43 по весну 44-го эти орудия сняли, а в 45-м установили вновь на Моонзундскои архипелаге в Эстонской ССР.
Всего я сюда ездил раз 15 на маршрутках, если считать полностью работы (уборка, помывка, покраска, таблички).
Ниже, схема как найти это место. Ориентир - остановка маршрутки 692а в деревне Большие Пороги, идет из СПб от м. Дыбенко по расписанию. Только надо учесть два момента: весной лес сильно затоплен, а летом в нём густой подлесок, в котором видимость метров 5 + комары. Самые лучшие месяцы чтобы всё найти это май, или сентябрь-ноябрь.
23 июня 1941 года. Их было двое. Двое пограничников из Брестского погранотряда дали бой колонне немецких мотоциклистов.
Их ранили, схватили, поставили в линию для расстрела. Вот только подготовка затянулась из-за того, что расстреливаемые вели себя спокойно и уверенно. Смеялись над немцами, издевались и шутили. Досталось и молодому германскому офицеру отдавшему приказ.
После того как всё было кончено, он написал вечером в своём дневнике:
"Эти русские солдаты совсем не боялись нас. Это была не бравада и напускная храбрость. Мне даже на секунду показалось, что это я стоял на их месте. Отвратительное ощущение...
Они ушли с улыбкой на губах, и я готов поклясться, что не только у меня, но и у моих солдат пробежали мурашки по спине и неприятный холодок, в тот момент когда их тела коснулись земли. Они были абсолютно уверены, что за них отомстят, а мы проиграем войну".
Шёл июнь 1941 года...
P. S. Те самые "кровавые" НКВДшники, которые показали себя в первые дни войны так, что земля горела под ногами врага.
На фото: Советские пограничники перед расстрелом.
Район Бреста, 23 июня 1941 года.
Ехал с семьёй в Новгород, искали магазин по дороге. В деревеньке Шапки навигатор показал адрес на улице Маркса Кротова. Посмеялись, что у кротов был свой Маркс, пошутили за социализм насекомоядных, вспомнили, что у жуков был маршал...
С утра глянул на топоним. Скупые строчки: пионер-герой, помогал партизанам, навёл авиацию на фашистский аэродром. Схвачен по наводке, после пыток убит. 14 лет.
Просто парень сделал всё, что мог, для защиты Родины. Сколько их было. Сколько их почти забыто.
Навёл авиацию на аэродром... Дед-мичман в Кронштадте, другой — за рулём грузовика на ладожском льду... их семьи под бомбёжками, сквер на месте дома... прабабка с младенцем-дядей в корабле на Ладоге... дед жены, что на многажды простреленном кораблике перевёз таких женщин с детьми не одну сотню... Вполне может быть, что мы с женой, наши родители и дети жизнью обязаны этому пареньку.
Просто один топоним в деревушке, одно имя, одно дело. Один маленький эпизод войны.
